Пола Вольски 
Сумеречные врата

Вычитка — Nayal http://www.oldmaglib.com/
«Вольски П. Сумеречные врата»: АСТ; М.; 2003
ISBN 5-17-011176-2
Оригинал: Paula Volsky, “The Gates of Twilight”, 1996
Перевод: Г. Соловьева 

Аннотация

В незапамятные времена в Авескию пришел с неба бог. Жестокий и могущественные бог, чью власть веками охраняют жрецы, знающие много тайн, и владеющие огромной силой: Однако даже богу и его служителям не спасти свой народ от власти завоевателей, которые силой поддерживают свое господство и обращают народ Авескии в рабство.
Спасти людей и бросить отчаянный вызов чужеземцам в силах лишь двое проклятых — мятежная принцесса порабощенного народа и отважный юноша, в чьих жилах кровь покоренных смешалась с кровью покорителей. Быть может, далекий бог поможет им?.. 

Пола ВОЛЬСКИ
СУМЕРЕЧНЫЕ ВРАТА

Пролог

В едином разуме Сознающих хранится память о том, что Врата в нижний план сущего, населенный созданиями, зовущими себя «люди», порой открывались. Происходило это всегда неожиданно и, как правило, по неизвестным причинам. Сознающие, при всем их могуществе, не могут управлять порталами для перехода между измерениями. Цельная и совершенная аура уровня Сияния сама по себе сдерживает порывы к разрушению, необходимые для того, чтобы проломить путь вниз. Зато текучий эфир нижних уровней, по природе своей подвижный и податливый, подпитывает страсть к экспериментам.
Один из подобных экспериментов, имевший место на втором обороте Эры Мятежей, повлек за собой существенные последствия. Существо из племени Людей, мыкавшегося в тени нижнего плана, прорвало барьер между измерениями. Это был далеко не первый из подобных случаев. Мелкая рябь и всплески на поверхности Сияния в Эру Мятежей стали привычными, но на сей раз, прорыв был настолько велик, что мог пропустить даже Сознающего. Кроме того, этот портал оставался открытым, чего также не случалось прежде.
С той стороны слабо взывал голос. Сознающие слушали его и дивились. В пролом посыпался дождь мелких вещей, изготовленных в Исподнем мире. Некоторые, едва соприкоснувшись с атмосферой Сияния, исчезали в яркой вспышке. Другие постепенно обугливались дочерна. Лишь немногие уцелели, но Сознающие нашли их грубыми и лишенными света. Затем снизу прилетели живые существа — покрытые шерстью, перьями или чешуей. Сила, доставившая их наверх, не могла защитить от пламени Сияния, и они погибли, корчась в огне. Останки этих существ Сознающие с отвращением скинули обратно в пролом.
Следом появился конец шеста с обручем, обтянутым тонкой сетью и, нащупав пузырь эфирного вещества, накрыл его, утянув за собой вниз. На одно мгновенье воцарилось молчание.
Затем снова донесся полный жалобной мольбы голос. Теперь он казался яснее и громче.
Сознающие обдумали просьбу. Немногие из них готовы были истощать свой свет в сумрачной тени нижних измерений. Сознавая свое совершенство, они были свободны от мучительного зуда любопытства. Свободны — но не все. Нашлись среди них и такие, кто, подстегиваемый ощущением собственной аномальности, стремился объять необъятное. Среди них выделялся особым светом Сущий Аон.
Несравненная яркость Аона могла бы осветить целый уровень. Он, однако, чуждался единения, и потому оказался подвержен любопытству и честолюбию. Под влиянием этих желаний он решился проникнуть в пролом, ведущий в нижний план, населенный Людьми. За ним последовало несколько его заблудших почитателей.
Протиснувшись сквозь барьер, они оказались в одной из стран нижнего мира, известной ее обитателям как Авеския. Увиденное превосходило самые смелые их ожидания. Как и предполагалось, измерение оказалось сумрачным и чуждым. Однако оно было на диво податливым, чувствительным и послушным влиянию Света. Мысль, желание, случайный каприз, питаемые силой высшего измерения, мгновенно лепили грубую глину Исподнего мира.
Сущий Аон и его последователи оказались исполнены невообразимого могущества. Они были властны над любой силой и материей. Здесь они стали богами.
Поначалу Аон забавлялся, исследуя свои новые владения и пределы могущества (если таковые существовали). Первым предметом его внимания стало существо, чьи усилия открыли путь между измерениями. Он без труда определил его как самку — в Исподнем мире признаки пола, как правило, ярко выражены. Она причисляла себя к роду Людей, своим именем считала сочетание звуков Бадипраяд, в силу талантов и притязаний полагала себя волшебницей. Она жаждала знания и власти, чтобы утолить внутренний голод, и ради них десятилетиями трудилась, изнуряя разум и тело. Сущий Аон сам знал этот голод. Владей она Сознанием, он мог бы уважать ее настойчивость и достижения. Но такая как есть, она была для него всего лишь топливом. Она мечтала подчинить себе призванных извне созданий или, по крайней мере, заключить с ними союз. Безумная мечта: невозможен союз чистого Сияния и праха Исподнего мира. Однако у него были причины не торопиться разочаровывать ее.
Вечно стремящийся к новым ощущениям, Аон объединился с волшебницей. Она смогла рассказать ему многое об этом мире и его обитателях. Когда же оказалось исчерпанным содержимое ее разума, осталось тело, с которым тоже можно было экспериментировать. Самый смелый замысел предполагал внедрение материи Сияния в женский воспроизводящий орган. После нескольких неудачных попыток опыт наконец удался, и произошло зачатие. Волшебница Бадипраяд ждала, предвкушая появление на свет полубога, предназначенного править миром. Ждал и Аон, упражняясь в терпении, совершенно чуждом его природе.
Впрочем, пока плод в женском теле медленно вызревал, он продолжал изучать новое измерение — кладезь бесконечной силы и покорной паствы.
Паства. Человечество, как они себя именовали. Бренные телесные сущности, существование которых оправдывалось лишь их способностью к поклонению. Зато какой способностью! Несомненно, если бы Аон не явил им себя, они бы его выдумали. Теперь же они огромными стадами стекались, чтобы почтить его, именуя Аон-отец, Исток и Предел. Сладкой пищей оказались людской страх и трепет. Сущий Аон нашел, что быть божеством чрезвычайно приятно. Его спутники, покинувшие Сияние вслед за ним, почитались как младшие боги. Правда, они оказались до обидного невосприимчивы к восторгу поклоняющихся, но ведь их силы и способности были ограничены!
Когда младенец во чреве Бадипраяд созрел для самостоятельного существования, Аон счел срок ожидания оконченным. Тело женщины было еще не готово освободиться от бремени, но этот сосуд уже сослужил свою службу. Бог Аон изрек свою волю. Материя Исподнего мира повиновалась, плоть разверзлась, хлынула кровь, и младенец явился на свет из трупа матери.
Дитя оказалось мужского пола, более или менее человеческого вида, однако с ярко выраженными проявлениями высшего происхождения, особенно заметного в запредельном сиянии его глаз. Солнце нижнего мира не закатилось и десяти раз, а младенец уже встал на ноги и бегал. Еще дюжина дней, и мальчик мог говорить. Он родился с полным ртом сияющих зубов и с первых дней отдавал предпочтение мясной пище. Возможно, причиной тому было теплившееся воспоминание о кровавых родах. Аон-отец окрестил своего первенца КриНаид и заботливо растил сына.
КриНаид рос и развивался намного быстрее, чем это свойственно обычной плоти Исподнего мира. Столь же стремительно расцветал и его разум, и спустя четыре промежутка времени, которые люди именуют годами, он уже готов был занять место верховного жреца: богочеловек, вставший во главе ширящегося культа Аона-отца. Триумф Аона был бы полнее, если бы не его Сияющие спутники, которые проявляли непостижимое равнодушие. Младшие боги смотрели на КриНаида-сына как на нелепое чудовище, обозначая его в своем едином сознании не иначе как «запредельная аномалия».
Воистину, они были мелки, и взгляд их был узок. Аон придавал мало значения их суждениям. Проходили годы. Культ, привившийся на плодородную почву, пышно разрастался, захватывая всю землю Авескии. Прочные узы связывали бога-отца и жреца-сына. Аон был доволен собой как никогда. Единственное, что отравляло его радость — настойчивые жалобы меньших богов, возжелавших возвращения на Сияющий уровень. Они готовы были даже покинуть своего вождя, если он откажется уйти с ними.
В угрозе дезертирства крылся невысказанный упрек. Аон в досаде поспешил закрыть портал, открытый много лет назад волшебницей Бадипраяд. Жалобы оставшихся взаперти младших богов утихли до невнятного гула, который нетрудно было игнорировать.
Восстановив безмятежность Сияния, Аон возвратился к своим планам, главным из которых было теперь возведение огромного каменного храма, посвященного ему самому. На строительстве его трудилось десять тысяч верующих. Мощные стены священной обители могли бы своей неприступностью поспорить с любой крепостью. Она высилась в центре города ЗуЛайса и имя ей было ДжиПайндру — Крепость Богов.
Аон взирал на свой храм, счастливый насколько, насколько позволяла его природа. Это счастье могло бы длиться вечно, если бы течение времени не начало влиять на его силу. Поначалу слабость почти не ощущалась: лишь легкие промахи, причина которых, конечно, крылась в несовершенстве Исподнего мира, намекали на нее. Однако со временем неудачи становились заметнее, и наконец, пришлось признать подкрадывающееся бессилие. Казалось, энергия верхнего плана медленно, но верно растворялась в тусклом воздухе Исподнего мира. Несомненно, краткое возвращение на уровень Сияния полностью обновило бы его силы. Теперь Аон-отец пожалел о том, что поторопился закрыть портал. Открыть его снова было уже не в его силах.
Аон погрузился в размышления и пришел к выводу, что энергия Сияния, его чистейшая сила, способна передаваться по наследству и питать сама себя. Постигнув это, он легко обнаружил средство к обновлению и отдал соответствующие приказы.
КриНаид-сын с готовностью повиновался. В ДжиПайндру были доставлены два десятка человеческих самок — купленных, украденных или приобретенных иными способами. Каждая из них была оплодотворена Сиянием, как некогда Бадипраяд. В каждой начал расти плод. Когда плоды созрели, содержимое каждого из сосудов было извлечено уже испытанным способом. Огнеглазые младенцы, выползавшие из останков тел матерей, ярко проявляли наследственные признаки высшего измерения. Аон-отец поглотил двоих, и энергия Сияния вновь разгорелась в нем. Еще двое — и он полностью обновлен, божественные силы восстановлены. Оставшиеся полукровки были сохранены для последующего использования. Младенцев женского пола выращивали для будущего оплодотворения. Других Отец использовал со временем для своих нужд.
Когда запасы истощались, КриНаид-сын пополнял их. Теперь ему помогали младшие жрецы — культ Аона-отца стал главенствующим в Авескии, и верующие во множестве стекались в храм. Этих жрецов приходилось то и дело заменять, потому что срок их человеческой жизни был краток, но КриНаид, обладающий жизненной силой верхнего плана, жил и жил, продолжая служить своему Отцу.
А Сущий Аон, желая иметь свидетелей своего триумфа, призвал к себе младших богов. Они не явились на зов, и он сам отправился отыскать их.
Они отшатнулись при его приближении.
Когда же он проник в их сознание, то нашел там ужас.

1

Послеполуденный зной начала жаркого сезона делал ЗуЛайсу похожей на преисподнюю, но толпа, бурлившая на улицах, примыкавших к резиденции Вонара, казалась нечувствительной к жаре. Конечно, для рожденных в этом климате авескийцев атмосфера парной бани, так угнетавшая иноземных правителей, была более чем привычна. В стены, окружавшие резиденцию, то и дело врезались булыжники, а воздух гудел от оскорбительных выкриков. Иные проклятия отличались изысканной восточной цветистостью, но их красота пропадала втуне — запертые внутри вонарцы плохо владели местным наречием. Впрочем, угрожающие интонации ясны без перевода, и ставни в здании резиденции с утра были плотно заперты.
Так же заблокированы и заперты изнутри оказались все прилегающие здания квартала, в честь далекой вонарской столицы названного Малый Ширин. Дома, лавки и конторы, возведенные в неоклассическом стиле из привозного красного кирпича, выстроившиеся словно по линейке вдоль тенистых бульваров Малого Ширина, выглядели до нелепости неуместными под выгоревшим небом востока. Улицы, обычно заполненные бледнолицыми пришельцами, сегодня принадлежали смуглокожим авескийцам. Туземцы — в обычные дни кроткие и покорные в соответствии с требованиями своей религии — сегодня проявляли необычное буйство, и человек с запада, оказавшийся среди них, имел бы все основания опасаться за свою бледную шкуру. Соотечественников, даже тех, кто был в ливрее вонарских правителей, пока пропускали беспрепятственно, но это могло перемениться в любую минуту.
Авескийские стражники, стоявшие перед большими воротами резиденции, отлично сознавали опасность. Их одетые в форму фигуры застыли в молчаливой напряженной неподвижности, а лица под забралами плоских шлемов-дарли выражали профессиональную тупость. Зато темные глаза беспокойно метались, а руки с излишней силой сжимали приклады карабинов. Однако до сих пор булыжники и комья грязи свистели мимо, а на людей направлялось одно лишь словесное оружие, да и то не столько оскорбления, сколько призывы к расовой солидарности.
В плотной толпе возникло вдруг новое завихрение. Кто-то упорно проталкивался вперед, и наконец одинокая фигура предстала перед стражниками.
Человек был высок по авескийским меркам, худощав и отличался удивительной кошачьей грацией движений, совершенно чуждой угловатым жестким фигурам вонарцев. Он был одет в просторную тунику и широкие шаровары из невесомой ткани песочного цвета, какие могли принадлежать любому горожанину. Бронзовую уштру, изогнутый треножник, символ победоносной покорности, также носил едва ли не каждый авескиец. Только вышитый на многоцветном поясе-зуфуре значок позволял причислить его к довольно уважаемой касте Отступающих. Широкополая плетеная шляпа скрывала лицо, только глаза блестели: черные, но с предательскими зелеными искрами. Такие глаза, как и угловатое лицо с тонким орлиным носом, бывают только у северян, чаще всего у тех, кто родился в племенах горцев. Морщинки вокруг глаз говорили, что человек уже не юноша — вероятно, лет тридцати. Нижняя часть лица могла бы рассказать больше, если бы ее не скрывала кисейная вуаль от пыли, закрепленная под полями шляпы.
Человек направился прямо к воротам, не обращая внимания на несущиеся ему вслед вопли. Советы и упреки скоро сменились оскорблениями. «Предатель» по большей части, но звучало и «жополиз», и «блевотина йахдини», и другие, более изысканные наименования. Северянин, казалось, оглох, но не ослеп: когда бровастый старец, щеголяющий золотым знаком «свидетеля рождений», попытался зацепить его за ноги сложенным зонтиком, тот легко уклонился.
— Червивая задница!
— Слуга хаоса!
— Безымянный, переодетый Безымянный!
Яростные крики летели ему в спину, но северянин словно не слышал. Когда стражники преградили ему путь, он вытянул из складок зуфура какую-то бумагу, которая немедленно заставила их отворить ворота.
Сомкнувшиеся со скрипом деревянные створки приглушили звук, но шум доносился и сюда. Перед пришельцем высилось здание резиденции — безупречно элегантное и совершенно чуждое этой стране. Тщательно подстриженные газоны выгорели на солнце. Воду для поливалки качали туземцы, а в последнее время этот источник энергии иссяк. Кустарник, строго подстриженный по ранжиру, был не зеленее травы.
Стражники, расхаживавшие по двору резиденции, не обратили на вошедшего ни малейшего внимания, справедливо полагая, что раз перед ним открыли ворота, стало быть, он имеет право войти. Он беспрепятственно проследовал к парадной двери, где у него опять потребовали пропуск. Бумага снова была признана удовлетворительной, и человек вошел в здание, оказавшись в просторной гулкой передней, копирующей зал Дворца Правосудия в Ширине.
Зал поражал необычной пустотой. Сегодня здесь не было привычного сборища просителей, жалобщиков и предпринимателей самого разнообразного сорта и вида. Человек пересек пустынный зал и спокойно начал подниматься по широкой центральной лестнице. На середине второго пролета кто-то тронул его за плечо и сердитый голос спросил:
— Ты куда это лезешь?
Пришелец обратил невинный взгляд черно-зеленых глаз на вопрошающего — коренастого вонарского капрала из Второго Кадерулезского пехотного полка, одетого в желто-серую форму без всяких туземных побрякушек. Настоящий Высокочтимый!
— Ты пьян или одурел? — поинтересовался капрал. — Для вашей братии только передняя! Давай назад. Понял? Запрещено! — Не встретив понимания, он повторил громче: — ЗАПРЕЩЕНО! Слышишь? — Слышать-то слышит, но вот понимает ли? Туземец пожал плечами и вопросительно улыбнулся — естественно, вызвав праведный гнев служаки.
— Пошел вон! Получишь плетей! Тебя занесут в список! За решетку! Получишь срок!
— Срок, Высокочтимый? — выдохнул туземец.
— Срок, моча!
Последний нелестный эпитет относился к светло-золотистому оттенку кожи авескийца, но невежество туземца не позволило ему оценить оскорбления. Снова беспомощно передернув плечами, тот продолжил свое восхождение по лестнице, отчего капрал немедленно рассвирепел.
— СТОЙ! — командный рев остался без ответа. Капрал взревел снова, уже на другой ноте, и вокруг наглого пришельца сомкнулись люди в полковой форме.
— Вышвырните отсюда ЭТО! — распорядился капрал.
— Высокочтимый! Уважаемый Высокочтимый! — трепетные взмахи ладоней авескийца выражали отчаяние. — Нижайший взывает к слуху царственного Протектора…
— Это еще что?
— Великолепнейшего протектора во Трунира… Если мне будет позволено предстать перед ним…
— Чертова медяшка!
— Пусть Высокочтимый соизволит простить своего слугу. Ничтожный молит о мгновении — всего одном мимолетном кратчайшем миге внимания протектора во Трунира.
— Слушай, моча, — заметил капрал. — Время протектора дорого стоит. Слишком дорого, чтоб тратить его на свиной помет вроде тебя. Давай уволакивай свою желтую задницу, покуда еще стоишь на ногах.
— Умоляю вас, Высокочтимый — на коленях, если такова ваша воля — у меня послание… ужасно важное!
— Ужасно будет тебе, если врешь. Что за послание? От кого? Дай-ка посмотреть…
— Но оно только для великолепнейшего!
— Давай сюда. Если дело того стоит, я его передам.
— Нет, нет, Высокочтимый, мне строжайше приказано…
— Обыскать, — приказал капрал, и двое солдат немедленно схватили пришельца.
— Ах, пощадите, избавьте от позора. Я из Отступающих, не оскверняйте мою касту. — Жалобная певучая мольба разнеслась в гулком зале. У подножия лестницы собралась кучка любопытствующих солдат.
— Посмотрите в этой тряпке, которую он таскает поперек живота, — посоветовал капрал. — Они там все прячут.
— Господа… Высокочтимые… вы несправедливы ко мне…— пленник яростно извивался.
— Да он скользкий как угорь! — один из солдат умоляюще покосился на капрала. — Разрешите, я ему врежу?
— Не стоит обдирать кулаки. Просто сорвите с него все тряпье и выкиньте на улицу. В следующий раз будет послушней. А потом обыщите одежку.
— Есть, сэр.
— Нет! Смилуйтесь, господа, смилуйтесь! — туземец отчаянно забился в руках солдат. — Всеми богами, самим Истоком и Пределом клянусь…
В чем он собирался поклясться, так и осталось неизвестным, потому что прозвучал новый властный голос:
Что здесь за карнавал? Капрал, объяснитесь!
И солдаты, и пленник подняли глаза. Несколькими ступенями выше стоял плотный коренастый мужчина, одетый в штатское. Безупречность его одеяния граничила со щегольством: легкий светлый сюртук вонарского покроя, клетчатые узкие брюки, напущенные на блистающие сапоги, модный жилет красновато-коричневого оттенка с муаровым узором, широкий шелковый галстук цвета слоновой кости и, как завершение наряда, трость с золотым набалдашником в толстых пальцах с наманикюренными ногтями.
Уголки крахмального воротничка торчали прямо и остро, как клинки смертоносного орудия. В крестьянскую простоту круглого толстогубого лица мужчины никак не вписывались холеные рыжеватые усики и острая бородка с бакенбардами. От его волос и одежды расходились волны одуряющего запаха духов.
— Господин второй секретарь Шивокс! — капрал щелкнул каблуками, выражая в приветствии все почтение, какое простой служака из Второго Кандерулезского должен оказывать чиновнику управления гражданскими делами Авескии и правой руке самого протектора.
— Итак?
— Незаконное вторжение, сэр! Моча эта… прошу прощения, сэр, вот этот желтый… то есть этот туземец  так и лезет по лестнице, спокойный, как шербет в стакане, словно так и надо, да еще заявляет, что ему надо повидать протектора!
— И что дальше?
— Заявил, что у него послание. И никому не хочет его показать…
— Кроме великолепнейшего, — вмешался обвиняемый. Вонарцы не услышали его.
— Так что, — продолжал капрал, — я, естественно, приказал его обыскать.
— Естественно. А потом?
— Потом? — капрал явно недоумевал. — Выкинуть его вон, разумеется.
— Понятно… — Второй секретарь Шивокс поразмыслил пару секунд, прежде чем сдержанно поинтересоваться: — Не допросив?
Капрал, чувствуя под ногами зыбкую почву, предпочел промолчать.
— Улицы полны кровожадных дикарей, — все тем же задумчивым тоном продолжал Шивокс. — Им и в лучшие времена нельзя доверять, а теперь тем более. Не приходило ли вам в голову, капрал, что вторжение этого туземца в таких обстоятельствах несколько подозрительно?
— Шпион, сэр?
— Едва ли. Шпион не стал бы поднимать шум на всю резиденцию. Скорее диверсант.
— Подосланный убийца, сэр?
— Вполне вероятно. В этом случае хотелось бы узнать имена его сообщников.
— Если у него есть сообщники, сэр.
— О, не сомневайтесь в этом. Вас не удивило, капрал, каким образом он проник в здание?
— Запудрил мозги страже у ворот. Я этим болванам кишки повымотаю, сэр!
— Возможно, они не виноваты, — возразил Шивокс. — Желтолицый мог предъявить им фальшивый пропуск. Обыск покажет.
— Несомненно, сэр!
— И где бы он мог получить поддельные бумаги, не будь у него сообщников?
— Вы думаете, заговор, сэр?
— Возможно.
— Желтые не годятся для заговоров. У них на то мозгов не хватит, — объявил капрал.
— И тут вы заблуждаетесь. Правда, авескийцы — варвары, и в моральном отношении недоразвиты, но коварство у них в крови. Многие из них способны на извращенную хитрость, недоступную более развитому интеллекту представителя западной цивилизации. Не стоит недооценивать способности дикарей к двойной игре, капрал.
— Да, сэр.
— Что до этого парня, — второй секретарь снисходительно похлопал тростью по плечу пленника, — не сомневаюсь, что он окажется разговорчивым.
— Разговорится, когда я за него возьмусь, — обнадежил капрал.
— Ваша помощь не понадобится. Смотрите, как с ними надо обращаться. Ну, парень, — Шивокс обратился непосредственно к пленнику. — Понял, какую ты сделал ошибку?
— Я лишь прах под ногами Высокочтимого, — схваченный покорно склонил голову.
— Вот-вот. Хочешь облегчить душу?
— Воистину так!
— Вот и умница. Очистишь свое имя и касту, а возможно, и свою дешевую шкуру выторгуешь, если я останусь доволен твоим рассказом. Начнем с того, что ты назовешь свое имя, расскажешь, что ты затевал, и перечислишь сообщников.
— Сообщников, Высокочтимый? Не понимаю этого слова…
— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Это дурной путь, ты позоришь свою касту. Зачем ты здесь?
— Высокочтимый, я принес послание, предназначенное для глаз протектора. В моем сердце нет яда, я верен славной Вонарской республике и…
— Кто тебя послал?
— Я поклялся хранить тайну.
— Я постараюсь тебя переубедить.
— Высокочтимый, я поклялся…
— И я тоже, и выполню свою клятву. Смотри, — Шивокс поднес к его глазам золотой набалдашник трости. — Что ты видишь?
— Палку, драгоценную и прекрасную, как все, что принадлежит Высокочтимым, вплоть до небесного аромата, густого и сладкого, как аромат десяти тысяч садов, окружающего самого Высокочтимого и его одеяние…
— Довольно. На конце палки?..
— Золотая голова вонарского сокола. Очень красиво, очень искусно сделана…
— Все верно, парень, но ты упустил из виду главное. Обрати внимание на этот кривой хищный клюв, острый и длинный. Как прекрасно он исполнен! Под позолотой скрывается закаленная сталь. Представь себе, что случится, если этот кривой клюв воткнется в человеческий глаз…
— Высокочтимый!
— Помолчи, просто представь. Дай поработать воображению. Я не стану прерывать твои размышления.
— Высокочтимый, я затрудняюсь понять…
— Хорошо, объясняю попроще. Отвечай на вопросы, не то я поколочу тебя этой палкой. Причем может произойти несчастный случай, когда от клюва сокола пострадает твой глаз, а то и оба. Еще чего-то не понимаешь?
— Увы, я в растерянности! Просвети меня, Аон-отец! Быть может, я безумен, но не существует договоров, правил и иных странных чернильных заклинаний, запрещающих увечить моих соотечественников?
— Трудно сказать, парень. — Шивокс тряхнул завитыми кудрями. — Я, к сожалению, не юрист. Ты уж сам потом поинтересуйся. Я слышал, что в Зале Хроник в городе Ланти Уме, что в трех месяцах пути на запад по суше и морю, есть приспособления, позволяющие слепым читать. Вероятно, ты найдешь их полезными.
— О Высокочтимый, я…
— Ты назовешь свое имя. Имя, парень! — Золоченый сокол угрожающе качнулся.
— Успокойтесь, Шивокс, оно вам уже известно. — Перемена в голосе пленника заставила всех встрепенуться. Исчезли напевные местные интонации. Теперь он говорил на чистейшем вонарском, с выговором старого аристократического класса, который до того, как великая народная революция прошлого века отменила все наследственные привилегии, именовался Возвышенным. Шивокс, в речи которого звучал совсем иной акцент, вздрогнул.
— Отпустите-ка меня, — спокойно приказал пленник. Речь и манеры Возвышенных пользовались немалым уважением в Вонарской Республике. Пораженные солдаты автоматически повиновались. Лицо второго секретаря Шивокса покрыл багровый румянец. Неизвестный сорвал вуаль, открыв нижнюю часть своего угловатого, чисто выбритого лица. Когда же он снял и шляпу, стало заметно, что золотистый тон кожи резко обрывается чуть ниже линии светлых волос. Густая, выгоревшая на солнце шевелюра, не знавшая парфюмерии, несомненно, не могла принадлежать ни одному авескийцу. Теперь все узнали хорошо знакомое лицо.
— Чаумелль! — пробормотал кто-то из солдат со смесью досады и веселья в голосе. — Снова шуточки Чаумелля. — Капрал покраснел, но не смог сдержать смешка. Пресловутые выходки заместителя второго секретаря Ренилла во Чаумелля приятно разнообразили скучноватую жизнь в казармах. Ледяной взгляд второго секретаря Шивокса заставил его вытянуться по стойке «смирно».
— Не будете ли вы столь любезны, чтобы пояснить смысл этой маленькой шарады? — Шивоксу более или менее удалось овладеть своим голосом, но лицо оставалось багровым. — Это намеренное оскорбление или попытка шутить?
— Разве бы я осмелился… — пробормотал Ренилл с той аристократической небрежностью, которая не могла не вызвать ярости в его непосредственном начальнике по Управлению гражданскими делами Авескии.
— Просветите же нас, если изволите!
— Не сомневаюсь, вашего внимания не миновало, что улицы перед резиденцией забиты взбудораженной толпой горожан. Авескийский костюм дал мне возможность беспрепятственно проникнуть сюда.
— Весьма изобретательно. Приношу свои поздравления. Вы достигли в этой роли такого совершенства, что едва ли можно назвать это простым маскарадом. В трудную минуту верх берут естественные инстинкты, не так ли? — язвительно усмехнулся второй секретарь Шивокс.
Если стрела и достигла цели, по лицу Ренилла во Чаумелля этого сказать было нельзя. Он давно сделал себя неуязвимым для подобных намеков. Ренилл принадлежал к одной из старейших аристократических семей Вонара. Не только официальная отмена титулов, но даже скандал, связанный с безумным решением его неукротимого прадеда Сисквина во Чаумелля жениться на авескийской княжне не нанес существенного ущерба престижу его рода. Кроме того, фанатичная приверженность потомков Сисквина вонарским хорошим манерам и моральным нормам практически смыли пятно старого мезальянса. В конце концов, княжна есть княжна, а северные авескийцы почти так же светлокожи, как вонарцы. Можно было бы и вовсе забыть о выходке предка, если бы следы ее не проявлялись время от времени на лицах некоторых членов семьи. Эти черные с зелеными искрами глаза, этот тонкий горбатый авескийский нос… Ренилл во Чаумелль унаследовал и то, и другое. Соотечественники, как правило, старались не замечать его недостатков, но их снисходительность не встречала видимых признаков благодарности.
— Немногим из нас, вонарцев, — сердечно продолжал Шивокс, — пришел бы в голову столь хитрый план. Воображение людей запада слишком прямолинейно. Тем более мало кто мог бы столь превосходно привести его в исполнение, но тут, конечно, природные данные в вашу пользу. Несомненно, узколобым догматикам подобный обман мог бы показаться недостойным джентльмена, но, что бы ни говорили, ваш успех вне подражания.
— Обман, Шивокс? — Ренилл недоуменно взглянул на своего начальника.
— Я подразумеваю эти ссылки на доставленное вами сообщение… таинственную клятву… короче, эту наглую ложь, столь типичную для туземцев.
— Второй секретарь, извольте заметить, что я говорил чистую правду, столь же искренне, как и вы, когда угрожали выколоть мне глаза, что является прямым нарушением всех заключенных договоров. Как, интересно узнать, вы намеревались объяснить столь жестокое нарушение международных соглашений протектору? Вы полагаете, он одобрил бы его? Или лучше считать, что слухи об этом происшествии не должны дойти до во Трунира?
— Это ребячество, Чаумелль…— Второй секретарь Шивокс ни на миг не поколебался в своей уверенности. — Я стремился внушить повиновение желтолицему, которого имел основания считать мятежником. Вы ведь не думаете, что я собирался привести угрозу в исполнение? Однако к делу. Оставим любительский театр и предрассудки прежней аристократии. — Шивокс с заметным усилием подавил вспышку гнева и нацепил снисходительную улыбку. — Маскарад ваш, бесспорно, забавен, но едва ли необходим. С тем же успехом вы могли посвятить свой досуг изучению зулайсанских похоронных обрядов либо другим столь же важным исследованиям. Вряд ли протектор сегодня найдет время для встречи с вами.
— Я здесь по его вызову. — Ренилл извлек из складок зуфура тот самый документ, который предъявлял страже у ворот. На бумаге стояла подпись и печать Бреве во Трунира, вонарского резидента-протектора туземного государства Кандерул. Шивокс бросил на бумагу беглый взгляд и тут же распорядился:
— Следуйте за мной.
Спасая остатки своего авторитета, второй секретарь не оглядываясь направился вверх по лестнице. Ренилл неторопливо двинулся ему вслед. Солдаты у подножия лестницы сдержанно пересмеивались.
Поднявшись наверх, они прошли по темному душному коридору в приемную протектора. Секретарь, увидев документ, скрылся на несколько секунд за дверью и тут же появился снова, пригласив их войти. Переступив порог, Ренилл принял прямую осанку вонарца. Бесить второго секретаря Шивокса казалось неплохим развлечением, но с протектором — дело иное. В святыне во Трунира царил полумрак и было относительно прохладно: окна в глубоких нишах скрывались за плетеными из тростника шторами, пропускающими воздух, с высокого потолка свисали огромные опахала. У стены притаился на корточках туземец-опахальщик — нибхой. Он то и дело натягивал веревку, заставляя плетеные веера плавно раскачиваться. В остальном меблировка комнаты была строго выдержана в вонарском стиле. Сам протектор во Трунир восседал за огромным письменным столом — сухощавый, но крепкий пожилой мужчина с кожей, обожженной авескийским солнцем. Лицо с мрачно поджатыми губами покрывали преждевременные морщины, узкая челюсть и высокий нахмуренный лоб выдавали в нем холерика. При виде костюма, в котором явился помощник второго секретаря, он чуть поднял бровь, но ничем не выразил неудовольствия — скорее наоборот.
— Интересная идея, Чаумелль, — заметил во Трунир не без одобрения.
— Главное, дала желаемый результат, сэр, — отозвался Ренилл, скрывая удивление. Как правило, протектор не отличался терпимостью к эксцентричности в поведении и одежде.
— Прошли по улицам без задержки?
— Да, и доставил вам письмо. — Ренилл протянул ему запечатанный пакет.
— От кого?
— От моего дяди, сэр, из Бевиаретты.
— Понятно. — Во Трунир положил письмо в корзину для входящих. — А с бездельниками у ворот проблем не возникло?
Они приняли меня за своего, сэр.
Губы Шивокса изогнулись в усмешке.
— Хорошо. Очень хорошо. — Одобрительный тон протектора насторожил обоих посетителей. — А если бы пришлось с ними заговорить, это не выдало бы вас?
— Сэр?
— Их наречие, местный жаргон — вы ведь им владеете, кажется?
— В Авескии говорят на четырех десятках диалектов, протектор. Никто, насколько мне известно, не владеет всеми сразу. — Заметив нетерпение собеседника, он коротко заключил: — Мне знакомы пять или шесть, бегло говорю на трех.
— В том числе и на местном жаргоне?
— На кандерулезском? Король языков. Я знаю его с детства.
— Отлично.
Снова неожиданная реакция. Обычно интерес заместителя второго секретаря к местным языкам, истории и культуре рассматривался как забавное, хотя и несколько неприличное чудачество. Но только не сегодня. Ренилл настороженно поклонился.
— Садитесь, я сейчас расскажу, зачем вызывал вас, — приказал протектор. — Вы тоже, Шивокс. Вам следует об этом знать.
Пока они усаживались, шум, доносящийся с улицы, стал явственнее.
— С самого утра они там гомонят и препятствуют движению, — заметил во Трунир. — Не знает ли кто-нибудь из вас, из-за чего такой шум?
Шивокс пожал плечами.
— Из-за убитых астромагов, — отозвался Ренилл. — Зулайсанцы думают, что это наша работа.
— Можно ли, не погрешив против истины, утверждать, что зулайсанцы вообще думают? — поинтересовался Шивокс.
— Столь откровенное попрание Учения угрожает самой целостности Касты, — заметил Ренилл. — Так, по крайней мере, полагают наиболее ретивые из наших граждан. Соответственно, они раздражены.
Вонарец, недавно прибывший в Авескию, — как, впрочем, и большинство постоянно живущих здесь представителей запада — не понял бы его. Но двое его слушателей, в силу должности обязанные разбираться в делах туземного населения, прекрасно понимали, в чем дело.
Авескийские астромаги, читающие волю богов, записанную на небесном своде знаками созвездий в миг рождения каждого младенца, определяли принадлежность новорожденного к той или иной касте, на всю жизнь помещая человека в определенные рамки и обеспечивая ему то или иное положение в обществе. Человеку запада такая жесткая предопределенность казалась грубым варварством. Однако в глазах авескийцев симметрия и правильность кастового порядка с его строгой геометрической красотой препятствовала вторжению в жизнь смертоносного влияния хаоса. Абсолютное подчинение воле богов, выраженное в строжайшей социальной иерархии, представляло духовную победу личности. Астромаги, способные читать Знаки богов, служили незаменимыми проводниками и переводчиками. Поэтому совершившееся ночью убийство трех наиболее выдающихся астромагов выглядело угрозой основам общества, покушением на стержень жизни каждого человека.
— И кто мог пойти на такое святотатство, как не бездушные западные захватчики? — продолжал Ренилл. — Они считают, что мы рады бы лишить их духовной основы, что мы посягаем на их национальную самобытность. Иногда мне кажется, что тут они правы.
— Ну вот, снова за старое. Эй, парень! — окликнул Шивокс молчаливого нибхоя. — Принеси-ка нам мыльницу.
Ренилл продолжал, словно не замечая, что его прервали:
— Они боятся, что…
— Худшие из них — дьяволы, — перебил во Трунир. — Лучшие — те, что получили образование на западе —  набиты моралью, и вдвое опаснее худших. А большинство — овцы, которых пасут либо те, либо другие.
— Попросту говоря — точь-в-точь как мы, — пробормотал Ренилл.
— Точь-в-точь как некоторые из нас, — не без юмора поправил Шивокс.
— И кто же гонит их сейчас? — спросил протектор. — Кто привел их на грань бунта?
— Эти их проклятые шаманы, — предположил Шивокс. — Эти головорезы, которых здесь называют жрецами. Эти кровожадные желторожие…
— ВайПрадхи, — сухо закончил Ренилл. Авескийское слово переводилось на вонарский как «сыны». Так называли себя жрецы алчного местного божества, известного как «Аон-отец». Некоторые особенно жуткие и отвратительные элементы его культа были в последние двадцать лет запрещены вонарскими властями.
— Совершенно верно, — подытожил во Трунир. — ВайПрадхи. Зашевелились в последнее время. Снуют день и ночь, помешивая варево в горшке. И не без успеха. Мятеж в Уллури возглавляли почитатели Лона. Бунт в Садах Ксан-су — на каждой стене мелом нацарапаны эмблемы ВайПрадхов — знакомые вам уштры. Нападение на поместье Несса во Игне, когда вырезали всю его семью — та же история. Восстание на плантациях Цветов Света — всего в трех днях пути от Бевиаретты вашего дядюшки, Чаумелль — снова ВайПрадхи.
— А может, и убийство астромагов? — предположил Ренилл.
— Чтобы свалить на нас, — кивнул Шивокс. — Типично туземное коварство.
— Возможно, однако не доказано, — возразил во Трунир. — Как бы то ни было, с каждым днем все больше случаев насилия, по всему Кандерулу беспорядки, и прежде всего здесь, в ЗуЛайсе.
— Это неизбежно, — пожал плечами Ренилл. — Мы живем в тени Крепости.
Огромный храм, известный как ДжиПайндру, Крепость Богов, оправдывал свое название, возвышаясь грозно и неприступно в самом сердце раскаленного города. Время его основания было окутано легендами и мифами. Ни один пришелец с запада до сих пор не проник в его твердыню. Прежде, как говорили местные сказания, под его крышей возжигались огни многим богам. С веками, однако, младшие боги и богини ушли в небытие. Удалились Хрушиики и Нуумани, и с ними непобедимый Арратах, справедливый Абхиадеш и прочие. Остался только Аон-отец, Исток и Предел, единственная Истина. ДжиПайндру теперь принадлежал только ему.
— Нынешний КриНаид — самый невыносимый на нашей памяти, — заметил во Трунир.
Определить, когда сменялся КриНаид, представлялось невозможным. Само имя, символизирующее теснейшую связь с Аоном-отцом, пришло из глубины веков. Никто не помнил, откуда оно взялось.
Теоретически первый КриНаид был в буквальном смысле сыном Аона-отца, воплощением его силы в материальном мире, предводителем ВайПрадхов и абсолютным властителем всех правоверных. Считалось, что существует всего один КриНаид-сын, живущий, не ведая человеческой старости. Естественно было предположить, что на самом деле титул непрерывно переходил к сменяющим друг друга жрецам. Как именно происходила замена, оставалось неизвестным, однако результат был налицо: имя «КриНаид» давно превратилось в титул — символ сопротивления иностранным властям.
— Пока так и не удались доказать преемственность имени КриНаид. Несомненно, такая таинственность предназначена питать миф о бессмертном вожде, — сказал Ренилл. — Нынешний Первый Жрец всего лишь продолжает политику своих предшественников. Резкое возрастание антивонарской активности связано, конечно, с запретом на их ритуалы. Кажется, ВайПрадхи не слишком рады вмешательству иноземцев в их дела.
— Полагаете, нам не следовало лезть в это дело? — вмешался Шивокс. — Живи и давай жить другим — ваш девиз, а, Чаумелль?
— Я полагаю, что действуя с большей осторожностью, мы могли бы избежать того неприятного и опасного положения, в котором теперь оказались.
— Опасного! — Шивокс разразился лающим хохотом. — Вы никогда не скрывали своего расположения к этим дикарям, но я прежде не замечал, чтобы вы их боялись. Вот это великолепно!
— Население превосходит численность оккупационной армии в сотни тысяч раз. Такое превосходство следовало бы принять во внимание даже столь неустрашимой личности, как уважаемый второй секретарь, — заметил Ренилл.
— Толпа желторожих, вооруженных ножами и копьями! — фыркнул Шивокс.
— Туземные части Кандерулезского полка дисциплинированны и вооружены современным оружием.
— Вот именно, и верны Вонару.
— Вспомните их верность в Уллури.
— Исключение только подтверждает правило. Ба, — Шивокс несколько фамильярно подмигнул протектору, приглашая разделить шутку. — Этот туземный костюмчик вознес нашего Чаумелля к новым высотам кротости.
— Чаумелль совершенно прав, — сообщил во Трунир своему обескураженному подчиненному. — Наши силы ничтожны, действия ВайПрадхов против нас чертовски эффективны, а надежность туземных войск сомнительна. Нынешний КриНаид сумел поднять население против нас до такой степени, что нам угрожает опасность изгнания из Кандерула, если не полного уничтожения.
— Решение очевидно, — незамедлительно предложил второй секретарь. — Желтым необходима твердая рука. Слишком долго эти шаманы ВайПрадхи пользовались нашей снисходительностью. По-моему, двинуть против них Второй Кандерулезский, и все тут. Сравнять храм с землей, повыгонять жрецов из крысиных нор и повесить эту скотину КриНаида на руинах собственной крепости. Вот язык, который им понятен. Запретить весь культ, и делу конец.
— В самом деле, конец, — одобрил Ренилл. — Поздравляю второго секретаря: он предложил наиболее надежный способ объединить против нас всю Авескию. Неподражаемо. Осквернить и уничтожить древнейшую святыню. Убить жрецов, запретить религию… Они восстанут все как один и не успокоятся, пока последний вонарец не будет изгнан с их земли. Какая тонкая дипломатия!
— Дипломатия возможна между равными, а мы имеем дело с низшей расой, по природе и убеждениям предназначенной к рабству, — обиженно возразил Шивокс. — Не сами ли они провозглашают: «Победа в покорности»?
— Это в переводе на вонарский, — возразил Ренилл. — Авескийское понимание этого высказывания сложнее и может быть истолковано не в нашу пользу.
— Оно прекрасно служило нам последние двести лет. Послужит и дальше, если мы будем держаться твердо. Не время сейчас трусить, Чаумелль.
— Не время и для показной храбрости, второй секретарь.
— Ба, у вас просто слабые нервы. Это, должно быть, в крови.
— Вы полагаете, второй секретарь, трусость передается по наследству? А как насчет глупости?
— Хватит. — Взмах руки протектора помешал Шивоксу ответить новой колкостью. — Вы двое бранитесь как базарные торговки. В данном случае Чаумелль прав. Угроза ДжиПайндру, вероятно, вызовет всеобщее возмущение. Мы можем сравнять твердыню с землей, но это мало поможет нам, если КриНаид ускользнет. А мы даже не можем быть уверены, что он существует. Легенды говорят, что он таится в глубинах крепости, как некое чудовище в центре лабиринта, но доказательств тому нет. Возможно, за этими стенами продолжают совершать запрещенные ритуалы, что оправдало бы военное вмешательство. Возможно, там склад оружия или нечто вроде центра военной подготовки для местных смутьянов. И тут мы, наконец, подходим к цели нашего собрания…
— Если я правильно понял, — заговорил Ренилл, — вы хотите сделать из меня шпиона?
— Звучит некрасиво, но точно. Нам нужна информация. Вы — тот человек, который может ее раздобыть. Как видите, я с вами откровенен.
— Теперь понятно, почему вы так одобрительно отнеслись к моему туземному наряду. Вы хотите послать меня в ДжиПайндру под видом авескийца?
— Я не могу доверить это дело туземцу, они не из того теста. А вы единственный вонарец, способный справиться. Нужный тип лица, знание обычаев желтых, их языка… все, что надо. Наконец нашлось применение вашему противоестественному научному рвению. Необычайно удачно.
— Необычайно. Я дам вам знать, когда приму решение.
— Какое решение?
— Принять ли ваше поручение.
— Это не личная просьба! — Дружелюбие во Трунира мгновенно испарилось.
— В обязанности гражданского чиновника не входит осквернение авескийских святынь, сэр. Вы можете справиться с пунктом третьим Мандихурского договора, если не верите мне. Едва ли вам удастся меня принудить.
— Вы уверены?
— О, простите его, протектор, — второй секретарь Шивокс позволил себе выразить на лице неприкрытое презрение. — Его колебание так естественно. Как-никак предприятие рискованное.
— Он вонарец, — с нажимом произнес протектор. — Он выполнит свой долг.
— Долг. Одно из священных, но довольно расплывчатых понятий, вроде чести или справедливости, — задумчиво проговорил Ренилл. — Толкуется в соответствии с обычаями, настроением и требованием момента.
— Не расходуйте на меня свое пресловутое свободомыслие, Чаумелль. — Природная вспыльчивость протектора прорвалась наружу. — Каждый, в ком есть хоть капля порядочности, знает, в чем состоит его долг. Если же вам это не ясно, поясню. Ваш долг — любой ценой защищать интересы Вонара в Авескии. Это проясняет дело?
— Не вполне. Не совсем ясно, например, заслуживают ли интересы Вонара в Авескии моей защиты.
— Вот настоящий цвет и вылез наружу! — Шивокс не потрудился скрыть удовлетворения.
Во Трунир, по-видимому, ошеломленный столь святотатственным заявлением, молчал.
— Запад основал здесь широкомасштабные торговые предприятия, — продолжал Ренилл, — широко применяет коммерческую эксплуатацию, лишая туземцев их собственности и свободы…
— Которых они в большинстве не имели и без нас! — протектор наконец обрел дар речи.
— Целенаправленно подавляет их культуру…
— Какую культуру?! Храмы, талисманы, табу — дикость!
— Лишив их всего и дав взамен…
— Цивилизацию! — рявкнул во Трунир. — Вот что мы им дали. Мы взяли всех этих неумытых дикарей, обучили их, направляем на путь истинный, заботимся об их нуждах, внушаем им моральные понятия, насколько это возможно, исправляем их пороки, выводим из варварства — даем гораздо больше, чем получаем. Если вы этого не понимаете, что вы делаете на гражданской службе?
— О! — Ренилл пожал плечами. — Лучше уж гражданская, чем военная или духовная.
— Хватит! — Чаша терпения протектора переполнилась, лицо его побагровело. — Вы что, трус, глупец или то и другое вместе? До сих пор я пропускал мимо ушей все, что болтают о вас. Я сохранял беспристрастность, воздерживаясь от бездоказательных обвинений, однако теперь мне приходится задуматься. Вы носите имя во Чаумеллей, но что скрывается под этим именем? Здоровая сердцевина или гнилая? Можно ли вообще считать вас одним из нас?
Ренилл привычно воздержался от ответов на риторические вопросы.
— Вы сейчас объявили, что играете честно, — заметил он, — а между тем, описывая предложенную мне прогулку, упустили существенную подробность.
Протектор промолчал, признавая тем самым правоту собеседника.
— Пробраться в храм, вынюхивать, подглядывать и подслушивать, — насмешливо перечислял Ренилл. — Установить местонахождение первого жреца КриНаида, таинственного КриНаида-сына, первейшего врага Вонара, причину всех наших бед. Разыскать его, если он там, и затем… тихонько выбраться обратно, чтобы доставить эту новость в резиденцию? Не думаю.
— Можем ли мы считать вас своим? — повторил протектор.
— Вы рассчитываете, что я уберу КриНаида.
— Преждевременное заключение. Нам еще неизвестно его местонахождение.
— Я не убийца.
— Смерть служителя кровавого культа поможет сохранить жизни и собственность вонарцев.
— Так арестуйте его. Судите. Казните как врага государства.
— Не прикидывайтесь наивным, у нас нет времени. Я надеюсь, вы сознаете свои обязанности перед родиной и соотечественниками.
— У меня есть и другие обязанности.
— Эти должны быть первоочередными. Каждый джентльмен, каждый человек чести понимает это. Это ясно любому вонарскому школьнику, если только он настоящий  вонарец. — На лбу во Трунира вздулись жилы. — Кто вы такой, в конце концов? Ну?
Лицо Ренилла под маской золотистой краски оставалось бесстрастным.
— Я же говорил, бесполезно, — вставил Шивокс. — С тем же успехом можно завербовать чистокровного желтого, протектор. Все же лучше, чем ничего.
Ответ во Трунира остался невысказанным. Из приемной донесся шум, а времена были таковы, что рука протектора невольно потянулась к ящику стола, где лежал заряженный пистолет. Дверь кабинета со стуком распахнулась, и через порог переступили две женщины, преследуемые по пятам разъяренным секретарем. Обе дамы были одеты по-авескийски, в развевающиеся прозрачные накидки, перетянутые длинными зуфурами, на головах — широкополые шляпы тончайшего полотна. В руках они несли зонтики от солнца. Шелковые одеяния некогда отличались роскошью, но время немало потрудилось над ними. Бхибхири, золоченые наконечники зонтов, представляли собой золотые венки, символ Лучезарных —  касты жрецов и царственных особ. Но ткань, обтягивающая складные каркасы, хотя и чистая, казалась ветхой и вытертой.
Старшая женщина, высокая и сухощавая, с царственной осанкой, гневно сверкала глубоко посаженными глазами. Седые пряди жилками мрамора выделялись в ее черных волосах, глубокие морщины прорезали узкое худое лицо, делая ее почти старухой, но пристальный взгляд заметил бы в ней юношескую живость и горячность. В действительности ей не было и пятидесяти лет. Ее спутница казалась вдвое моложе и была на полголовы ниже: легкая, невероятно грациозная, хрупкая на вид фигурка. На ее лице сияли черные с голубыми искрами глаза, отличающие многих кандерулезцев благородных родов. Кожа цвета слоновой кости с легким золотистым оттенком напоминала о предках с севера, как и тонко выточенные черты лица.
Секретарь задыхался от возмущения:
— Протектор, я пытался объяснить…
— Понимаю. Оставьте нас, — кивнул во Трунир, и секретарь испарился. Протектор поднялся на ноги и склонился в легком поклоне. Ренилл и Шивокс повторили его движение — неслыханная любезность со стороны вонарца по отношению к паре туземок. Притаившийся в уголке нибхой распростерся ниц, почтительно уткнувшись носом в пол. Все они с первого взгляда узнали наследную княгиню Кандерула. Иноземцы правили страной более сотни лет, однако, из любезности или равнодушия, представителям Древних царственных домов позволено было сохранить их пышные пустые титулы. Гочалла Ксандунисса не обладала ни граном реальной власти, однако формально считалась королевой, а ее юная дочь, гочанна Джатонди, носила титул принцессы.
— Мадам, вы оказываете нам честь, — протектор выдавил из себя фальшивую улыбку. — Не присядете ли?
— Какие церемонии! Какая галантность! — как большинство образованных кандерулезцев, гочалла Ксандунисса бегло говорила на вонарском с едва уловимой напевностью в резком грудном голосе. Ее губы искривила жесткая усмешка. — Я останусь стоять, но я благодарю вонарского протектора во Трунира за его любезность. Теплота оказанного нам приема внушает надежду. Троекратная просьба о встрече, оставшаяся без ответа, почти заставила меня усомниться в гостеприимстве вонарцев. Теперь я вижу, что моя тревога была напрасна.
— Прискорбное упущение, мадам. — Дипломатичность не была сильной стороной во Трунира. На его лице явственно выражалось смущение и нетерпение. — Достойная сожаления ошибка служащих.
— Ошибка. Разумеется.
— Виновные понесут суровое наказание.
— Я трепещу за них!
— …и вы можете не сомневаться, что подобная небрежность впредь не повторится.
— Протектор утешает и ободряет меня.
— А теперь, мадам, чем я могу служить вам?
— Услуга, которую вы можете мне оказать, зависит только от вашей доброй воли. Вы можете согласиться принять небольшой дар.
— Невозможно, мадам. Вонарские законы запрещают мне.
— Ваша неподкупность вне подозрений. Не тревожьтесь, протектор, — успокоила гочалла Ксандунисса. — Всего лишь сувенир, не обладающий материальной ценностью. — Преодолев легкое сопротивление, она вложила подарок в его руку.
Во Трунир присмотрелся. На его ладони лежали пара бесцветных осколков мрамора, щепка лакированного дерева и кусок штукатурки. Протектор нахмурился:
— Что это?
— УудПрай, — ответила гочалла. — Я вручаю вам осколки дворца УудПрай. Не смущайтесь принять их, протектор — у нас их в достатке, и каждый новый день приносит новые разрушения. Когда от прекраснейшего дворца Авескии останется лишь фундамент, эти сувениры могут превратиться в редкостный исторический курьез и приобретут некоторую ценность. Однако пока еще в них нет недостатка.
— Очень мило. Мадам, я понимаю вашу мысль. — Во Трунир бережно положил обломки на стол. — Я понимаю ваши заботы и как всегда, предлагаю вам самое искреннее сочувствие.
— Ваше сочувствие, искреннее или нет, совершенно бесполезно для меня. Я требую практической помощи. — Она говорила как королева с одним из своих подданных.
— Мы уже обсуждали это, и не раз, мадам. Уверен, я ясно выразил позицию Вонара в этом вопросе.
— Позиция Вонара должна измениться.
— Невозможно!
— Она изменится  !—  негодование прорвалось наружу, и гочалла помедлила, овладевая собой. — Я объясню, и вы поймете, почему это необходимо.
— Мадам, совершенно бесполезно…
— Молчание. Вы меня выслушаете и на этот раз поймете. — Гочалла глубоко вздохнула и заговорила уже спокойно: — Постарайтесь, если вы на это способны, вообразить наше существование в УудПрае. Великий дворец моих предков, древность которого теряется в веках, величие которого не поддается описанию, одно из чудес света — превращается в руины. Крыша протекает и грозит обрушиться. Стены растрескались. Дождевая вода проникает в здание, и там царит вечная сырость. Плесень и гниль разрушают ковры, гобелены, статуи и священные изображения. Червь точит мебель, жучки изгрызли резьбу, а коридоры стали жилищем летучих мышей. Веками собиравшиеся сокровища гибнут, все рассыпается в прах, все приходит в жалкое состояние. Нищета, в которую впадает УудПрай, — позор для всего Кандерула. Позор, что его гочалла и гочанна вынуждены прозябать в нищете. И вина за этот позор лежит единственно на вонарских властях. Вонар лишил нас доходов. Вонар незаконно отменил подати, полагавшиеся нашей семье, Вонар нарушил свои обещания, приведя касту Лучезарных к ничтожеству и нищете. По справедливости, Вонар и должен теперь исправить содеянное. Вы обеспечите нам средства, достаточные для восстановления и содержания дворца. Это лишь ничтожная часть вашего долга, но я устала и готова довольствоваться малым. Итак, я объяснила очень спокойно и ясно, и вы, несомненно, осознали свою ответственность.
— Гочалла, — во Трунир испустил тяжкий вздох. — Не в первый раз вы высказываетесь, как вы изволили выразиться, с полной ясностью. Однако вы отказываетесь принять во внимание некоторые обстоятельства. Я уже устал объяснять, как и второй секретарь Шивокс…
Гочалла кинула на Шивокса полный отвращения взгляд:
— Эта змея в личине свиньи! Я отказываюсь иметь с ним дело.
— Однако подобные прошения должны направляться именно через второго секретаря…
— Прошения! Что же я — покорная просительница, молящая о вашем внимании? Разве я не гочалла, требующая того, что принадлежит мне по праву?
— Матушка, — чуть слышно предостерегла гочанна Джатонди.
— Никто вам ничего не должен, мадам, — вмешался второй секретарь Шивокс. — Ни единого цинну. Как вбить это вам в голову? Ладно, слушайте внимательно, объясняю еще раз. Республика Вонар никогда не обещала вам никакой «дани». Была назначена пенсия, и очень щедрая, вашему дяде, гочаллону Рузиру, и его прямым наследникам. Рузир, известный гуляка, спустил состояние вашего семейства в игорных домах. После его безвременной кончины титул перешел к младшему брату гочаллона, вашему отцу, мадам, но сундуки были пусты. Поскольку он не оставил прямых наследников, пенсионные выплаты были прекращены. С начала и до конца Вонар соблюдал условия соглашения, и вы ни в чем не можете нас упрекнуть. Ну что, гочалла, теперь поняла?
— Что там бормочет на своем обезьяньем наречии эта надушенная ядовитая свинья? — спросила гочалла. — Я не слышу его. — Она обратилась прямо к во Труниру: — Моему родичу гочаллону Рузиру были обещаны определенные суммы. Мы, я и Рузир, принадлежим к одному роду — одна кровь, одна плоть. Если бы после него остались долги, я должна была бы уплатить их. И наоборот: то, что должны ему, наследуется мною. Кто в здравом уме усомнится в столь простом и очевидном деле?
— Нечего и пытаться говорить с этой женщиной. — Шивокс неприязненно покачал головой.
— Наши законы и обычаи сильно различаются, мадам. — Во Трунир едва скрывал нетерпение, однако владел собой достаточно, чтобы сохранять вежливый тон. — Вам это может показаться несправедливым, но придется признать тот факт, что с нашей точки зрения мы честно и полностью исполнили свои обязательства. Однако если вы действительно нуждаетесь, я посоветовал бы вам обратиться за помощью в специальные службы…
— Обратиться за помощью! Специальные службы! — Самообладание гочаллы иссякло, и она вспыхнула, как пламя, в которое подбросили сухого хвороста. — Нестерпимое оскорбление! Вы предлагаете милостыню — мне! Мне!
— Матушка, прошу вас, — тихо умоляла гочанна. — Вы обещали, вспомните, вы обещали…
— Я обещала быть терпеливой, гочанна, но я не обещала сносить гнусные оскорбления!
— Матушка, поверьте, дав волю своему гневу, вы только станете в их глазах…
— Чем? Чем я стану в их глазах? Кажется, они уже видят во мне нищенку!
— Ни в коем случае, мадам, — попытался успокоить ее во Трунир. — Напротив. Сокровища дворца УудПрай славятся по всей Авескии и за ее пределами. Мне казалось, если бы вы согласились реализовать некоторые ценности…
— Реализовать? Что это значит? О чем он говорит? — гневно переспросила гочалла.
— Он имеет в виду, что мы могли бы продать часть мебели и произведений искусства, — пояснила Джатонди. Она говорила на безупречном вонарском без малейшего акцента.
— Это безумие. Или, вернее, сон. Сокровище наших предков, наследство наших потомков, достояние рода — и он говорит, что мы должны променять его на деньги? Что князья Кандерула должны торговать и торговаться, оскверняя себя ради наживы? Возможно ли это?
— Ваше барахло разваливается на глазах, вы сами только что сказали. Так не лучше ли избавиться от него, пока еще можно хоть что-то выручить? — грубо перебил Шивокс.
— Лучше пусть весь дворец сгорит, чем будет осквернен продажей! Лучше бросить все в раскаленное сияние Ирруле! Я скорее умру с голоду, чем унижусь до такого.
— Право, Шивокс, ваша прямолинейность…— упрекнул во Трунир.
— А по-моему, сэр, надо смотреть фактам в лицо, — возразил второй секретарь. — Мы в своей стране давно покончили с королями, знатью, наследственными привилегиями и прочей чепухой и только выиграли от этого. У нас нет места для паразитов голубой крови. Время королей и королев прошло, и этой женщине пора понять, что мир не обязан ее кормить.
— О, вы, вонарцы, с вашим высокомерием, с вашей слепотой, с вашим презрением к чужим обычаям — волчья стая, терзающая мир. — В голосе гочаллы звучала бесконечная горечь. — Грабители народов, тираны и разрушители, вы — проклятие человечества. Вы явились из-за моря с вашими кораблями-крепостями, с оружием, которому ничто не может противостоять, с вашими дьявольскими изобретениями. Вы захватили наши земли, присвоили наши богатства, превратили в марионеток правителей. Вы оскверняете храмы, отвергаете наши законы и учения, презираете наши предания и волшебство. Вы, лишенные разума, объявляете дикарями нас, когда сами вы всего лишь безбожные варвары. Вы лишили нас всего, всего, оставив лишь стыд, рабство и отчаяние.
— Матушка! — тщетно умоляла гочанна Джатонди.
— Вы развратили наш народ, вы помыкаете нами и унижаете нас. Вы думаете, с нами покончено, мы разбиты, мы жалкие рабы, о которых можно вытирать ноги! Но я говорю вам и всему вашему мучнолицему роду — говорю вам, берегитесь. Рано вы торжествуете победу.
— Матушка, вспомните Бальзам Духа!..
— Вы и вся ваша стая, берегитесь! — глаза гочаллы пылали, лицо застыло как камень. — Авеския не вечно будет покорной. Помните, у нас есть магия — и наши боги! Один поворот колеса — и вы будете повергнуты в прах, а те, кого вы попираете ногами, восстанут, чтобы сбросить чужеземное ярмо, так что в конце концов даже имя ваше исчезнет из памяти мира.
— Эта желтая сбежала из сумасшедшего дома, — выразил свое мнение Шивокс.
— Надеюсь, я доживу до этого дня — о, как мне хочется увидеть его! Увидеть свою страну очищенной от чужеземной заразы, чистой и свободной, вернувшейся к старым обычаям — вот мечта моего сердца. Я отдала бы жизнь, чтобы хоть на час приблизить наступление этого дня. Вы слышите, вонарские волки?
— Мама, перестань! — гочанна Джатонди заговорила на кандерулезском, считая, что этот язык непонятен иностранным чиновникам. — Прекрати немедленно!
— А ты что же, тоже с ними? — Ксандунисса, также перейдя на родной язык, накинулась на дочь. — Их слепок, рабыня, игрушка! Пока ты училась в их проклятой стране, авескийское сердце засохло в твоей груди? Изменница, я вижу, что это так!
— Это не так, и ты это знаешь. И не кричи, мама, эти люди примут тебя за сумасшедшую.
— Мне безразлично, что они думают обо мне! Я забочусь только об УудПрае — нашем доме, нашем сокровище, ветшающем у нас на глазах, потому что эти вонарцы обманули и ограбили нас. Из всех их преступлений это — самое черное!
— Чем громче ты говоришь, тем хуже они тебя слышат. Пожалуйста, послушай меня, мама!
— Что слушать! Тебе нечего сказать! Ты ничего не понимаешь! Тебе нет дела до УудПрай, ты такая же, как эти пришельцы с запада, тебе не постигнуть величия, древней славы… тебе не понять, что такое УудПрай. — Голос Ксандуниссы дрогнул. Слезы выступили у нее на глазах. — УудПрай…
— Царственная гочалла, я помогу спасти дворец, если это в моих силах, — впервые с начала злополучной беседы Ренилл подал голос, заговорив на кандерулезском. — Я не могу ручаться за успех, но клянусь, я попытаюсь что-нибудь сделать.
Ксандунисса, пораженная, обернулась к неподвижному, молчавшему до сих пор человеку в местной одежде, только теперь заметив несоответствие авескийских черт лица и светлых, выгоревших на солнце волос.
— Вы…
— Ренилл во Чаумелль, заместитель второго секретаря протектората.
— Это вонарское имя, но вы говорите на языке Авескии. Вы не совсем такой, как они, мне кажется. Но вы и не один из нас. Объясните.
— Царственная гочалла, я гражданский чиновник Вонара. Я не имею полномочий самолично оказать вам всю возможную помощь, но то влияние, каким я обладаю, к вашим услугам.
— Вежливая речь, — снисходительно проворчала Ксандунисса. — Я не предполагала, что вонарец способен на великодушие и любезность. Но вы не совсем их крови, может быть, причина в этом.
— Может быть. Я разделяю вашу тревогу за судьбу великого дворца…
— В самом деле? Значит, вы видели его?
— Снаружи, несколько раз. Однажды при лунном свете…
— Да, именно тогда на него следует любоваться! Сияющие фонтаны, лиловый купол… хрустальная аркада Ширардира Великолепного…
— Несравненно прекрасны. Их необходимо спасти. Я сделаю для этого все, что в моих силах.
— Да, сделайте. Я удовлетворена. Я ожидаю от вас настойчивых усилий. Сообщайте мне о своих успехах. Вам следует отложить все прочие дела и заботы, пока не решится это дело. — Гнев покинул Ксандуниссу, оставив ее усталой и опустошенной, однако ее осанка не потеряла царственного величия. Она обернулась к дочери:
— Я сообщила им свою волю. Теперь мы можем покинуть этот нелепый дом.
— Вернемся домой, матушка.
— Протектор во Трунир, я покидаю вас, — объявила на вонарском Ксандунисса.
— Не смею удерживать вас, мадам. — Во Трунир, не уловивший смысла короткого разговора, ведшегося по-кандерулезски, оказался застигнут врасплох, но мгновенно оправился. — Я прикажу страже сопровождать вас. Толпа у ворот может быть опасна.
— Мне не нужна защита. Это мой народ, господин во Трунир. Желаю вам хорошего дня.
— Гочалла, — поклонился Ренилл.
— Идем, гочанна, — не прибавив более ни слова, Ксандунисса повернулась и покинула кабинет протектора. Гочанна Джатонди послушно последовала за ней. На мгновенье ее черные с голубым отсветом глаза встретились с глазами Ренилла и губы беззвучно прошептали: «Спасибо».
Дверь уже закрылась за ней, когда Ренилл понял, что не может сообразить, на каком языке она говорила.
Несколько секунд длилось молчание, потом заговорил протектор во Трунир:
— Ну, Чаумелль, как вы это сделали? Вам быстро удалось пригладить встопорщенные перышки. Что вы ей сказали?
— Сказал, что помогу, если сумею. Я объяснил ей, что не могу гарантировать результат.
— Неопределенно, но утешительно. Отлично. В сущности, если вам удастся что-нибудь выжать из бюджета, я не откажусь выдать ей пособие. Действительно жалко старушку, — признался во Трунир.
— Сомневаюсь, что она с благодарностью примет вашу жалость, сэр.
— В самом деле, зато она не откажется принять субсидию, — вставил Шивокс. — Этой старой ведьме место в больнице для бедных, но она не настолько сумасшедшая, чтобы разучиться протягивать руку. Здешние жители все до одного прирожденные попрошайки. Хотя приходится признать, среди женщин попадаются хорошенькие. Эта молоденькая, например. Заметили, какие губки? А кожа? Жаль, что она с ног до головы завернута в свои тряпки.
Заместитель второго секретаря и протектор незаметно обменялись взглядами, выражавшими одинаковое отвращение.
— Проверьте счета, — распорядился во Трунир. — Посмотрите, что можно сделать для гочаллы. Она осталась совершенно без средств к существованию.
— Но списывать ее со счета преждевременно, — улыбнулся Ренилл, подходя к окну. — Смотрите.
Начальники присоединились к нему. Как раз в этот момент гочалла Ксандунисса с дочерью выходили из ворот резиденции. Коротко переговорив со стражниками, они шагнули мимо распахнувшихся перед ними огромных створок прямо в беснующуюся толпу. Из окна были видны только спины женщин. Наблюдатели не видели лица княгини и не слышали ее голоса. Но на их глазах она подняла руку цвета старой слоновой кости — и толпа затихла. Еще минута или две — и неслышимые слова усмирили мятежников. Собравшаяся на площади толпа начала расходиться. В поредевшем море голов открылась тропа, в конце которой виднелся древний, но все еще роскошный фози — трехколесная повозка, влекомая смуглым великаном, одетым в цвета Кандерула: черный с золотом и пурпуром. Женщины вошли в фози, и древняя карета укатила в облаке ныли. Толпа беззвучно таяла.
— Видели? Она все еще внушает почтение, — заметил Ренилл. — Обладает немалой силой и властью, пусть даже неосязаемой. С этим следует считаться.
— Вы совершенно правы. Не следует недооценивать силы врага. — Протектор мрачно усмехнулся. — Что возвращает нас к первоначальной теме разговора, Чаумелль — к плану проникновения в ДжиПайндру. Вы, кажется, сказали, что вас невозможно принудить? Вы уверены? Может быть, вы запамятовали, что чиновники Авескийского управления гражданскими делами, виновные в злостном неповиновении в момент общественных возмущений, подлежат тюремному заключению на срок до двух лет? Общественное возмущение налицо. Вы подумали, как скажется ваш приговор на других членах семьи? Древний и гордый род во Чаумеллей прославлен в истории Вонара. Как перенесут бывшие Возвышенные публичный позор члена их семьи?
Ренилл молчал:
— Обдумайте это. Никто не принуждает вас к убийству, по крайней мере, в письменной форме такого распоряжения никто не отдает. Обнаружив нынешнего КриНаида, не считайте себя обязанным убить его. — Во Трунир раздвинул губы в ледяной улыбке. — Просто помните свой долг — но, разумеется, прежде всего руководствуйтесь собственной совестью.

2

Внешне он походил на туземца, но этого было мало. Новая роль требовала необычных умений, и учителя, способного подготовить к ней, в ЗуЛайсе не нашлось бы. Выйдя из резиденции, Ренилл во Чаумелль по затихшим улицам вернулся в свой дом у начала бульвара Халливак, где Врата Сумерек отмечали границу квартала, известного как Малый Ширин. За высокой серебристой аркой шумела настоящая ЗуЛайса, в которой вонарскими были только надписи с названиями улиц и лавчонок, да еще мелькающие тут и там желто-серые мундиры. На границе вонарские и авескийские голоса сливались в общий гомон, а стража у ворот была всегда начеку, готовая отразить вторжение местных попрошаек-мутизи, игроков в кости, заклинателей змей, продавцов юкки и прочего нежелательного элемента.
Всегда, по только не сегодня. Утренняя толпа смела стражей, и теперь несчастные жалкие Безымянные, девушки-цветы и уличные музыканты предлагали каждый свой товар в священных в иные дни пределах. Рано или поздно вернувшиеся солдаты должны были вышвырнуть их с этих улиц, но пока городские бедняки пользовались редкой возможностью заработать.
Ренилл вошел в дверь дома, где снимал квартиру: высокое узкое здание, ничем не отличающееся от сотен домов, выстроившихся вдоль улиц крупных городов Вонара. Консьерж за конторкой встрепенулся было, но узнав под дикарским нарядом жильца-оригинала, безропотно опустился на место.
Поднявшись на третий этаж, Ренилл отворил дверь собственной трехкомнатной квартирки, из углового окна которой открывался вид на Сумеречные Врата. Поднявшись по служебной лестнице до ранга заместителя второго секретаря и получая соответствующее жалованье, он давно мог бы перебраться в более просторное помещение, и его сослуживцы неоднократно намекали, что пора бы сменить квартиру, но Ренилл не хотел отказываться от возможности из собственного окна наблюдать жизнь Авескии, свободно бурлившую за воротами.
Он прошел в гостиную, где западная мебель и жалюзи на окнах соседствовали с восточными коврами, плетеными опахалами, безделушками из слоновой кости, висевшими на стенах мечами с пламевидными клинками и высеченной из песчаника тяжелой жутковатого вида статуей богини Хрушиики. Его единственный слуга (приличия требовали, чтобы человек его положения обзавелся по крайней мере четырьмя) дремал в пышном кресле. При появлении хозяина сей мастер на все руки — сморщенный карлик Безымянный, которому, по местным понятиям, не место было рядом с порядочным человеком — немедленно проснулся и вскочил на ноги. Хозяин отдал приказ — и слуга расторопно уложил его саквояж. Ренилл, ожидая, пока все будет готово, рассматривал из окна гуляющих по улице туземцев. Им даже в такую жару хорошо было в их легких просторных туниках и шароварах, под широкими шляпами с кисейными вуалями, в невесомых сандалиях. А ему-то придется напялить вонарский наряд…
Он представил себе западный костюм с его накрахмаленными воротничками и галстуком-удавкой. Быть может, если бы он не знал ничего другого, это одеяние не представлялось бы столь невыносимым? А так?.. Подумать страшно! Ренилл твердо решил отложить переодевание насколько возможно.
Как только с укладкой было покончено, Ренилл отдал несколько коротких указаний на время своего отсутствия и с саквояжем в руках вышел из дома. Спустился по лестнице, миновал равнодушного консьержа и снова оказался на улице. Прошел сквозь Сумеречные Врата, без труда затерялся в шумной толпе и направился к центральному вокзалу — еще одному оазису Запада в самом сердце ЗуЛайсы. Здесь он купил билет второго класса до АфаХаала, заплатив вдвое меньше, чем взяли бы с Высокочтимого, в том маловероятном случае, если бы вонарец снизошел до проезда вторым классом.
Второй класс на новехонькой Авескийской Железнодорожной Линии представлялся сущим кошмаром с точки зрения человека запада: вагон, битком набитый потными, источающими чесночный аромат туземцами: закутанными в просторные накидки женщинами; подозрительно вооруженными мужчинами и полуголыми младенцами. Острые локти, пронзительные выкрики, баррикады поклажи — и какой! Чемоданы, ковровые мешки, огромные узлы, корзины с едой, фляги, термосы, кувшины вина и простокваши, жестяные коробки, завернутая в пергаментную бумагу одежда, сундуки и коробки с обувью! И вдобавок разнообразная живность, пернатая, мохнатая и чешуйчатая: насекомые, кошки, телята, козлята и ягнята. Взрослый скот, шакалы и обезьяны должны были перевозиться в багажном вагоне, но и без них ни один любитель животных не соскучился бы в подобном обществе.
Ренилл во Чаумелль не имел ничего против. В этом гаме и грохоте, духоте и толкотне он чувствовал себя непривычно свободным. Не то чтобы ему доставляло удовольствие зрелище грязной нищеты: просто здесь жесткие рамки вонарских правил хорошего тона не сковывали его, и он мог расслабиться.
Никто и не заподозрил в нем чужака. Когда ЗуЛайса осталась позади и поезд, пыхтя, отправился на запад через пыльную равнину, Ренилл присоединил свой голос к общей болтовне, перекидываясь шутками с соседями, сплетничая, слушая сказки и сам рассказывая чудовищные небылицы на своем безупречном кандерулезском. Несмотря на убийственную жару, он остался в шляпе: эта причуда послужила поводом для насмешливых замечаний, но ни один из его соседей по купе не угадал настоящей причины: нежелания открывать предательскую светлую шевелюру.
Горячее желтоватое небо выгорело и потускнело. Приближалась ночь. В вагоне зажгли лампы, и локомотив протяжно свистел, мчась по новеньким блестящим рельсам сквозь непроглядную тьму: огни редких деревушек гасли рано, а сквозь пыльную мглу над головой нелегко было пробиться свету звезд. В вагонах первого класса проводник сейчас обходил улегшихся на чистейшие простыни пассажиров, опуская противомоскитные сетки и разнося прохладительные напитки. Пассажиры второго класса спали сидя на деревянных скамьях среди своих узлов — если кому вообще удавалось задремать. Ренилл во Чаумелль, как ни привычен был к авескийским обычаям, всю ночь не сомкнул глаз. Впрочем, он не жаловался на бессонницу, потому что одну из соседних скамей занимал мутизи — бродячий маг, с удовольствием развлекавший своих бодрствующих попутчиков.
Конечно, этот тощий оборванец не был настоящим магом. Обладай он большим талантом, ему не пришлось бы нищенствовать. Но, как почти все его собратья по ремеслу, он владел артефактом — неким талисманом или волшебной вещью, таившей в себе, по общему убеждению, чудотворную силу. В данном случае священный предмет оказался неаппетитным комком какого-то буроватого вещества, пронизанного блестящими стеклянистыми прожилками. Владелец с гордостью объявил свое неприглядное сокровище «плотью самой Ирруле, Страны Богов, извлеченной тайными сверхъестественными силами сквозь Портал; священной реликвией, таящей несокрушимую мощь».
Подобные заявления составляли непременную часть выступлений мутизи. Чудеса, совершаемые посредством священных реликвий, оказывались более или менее впечатляющими, но редко поражали чем-либо по-настоящему внушительным. Не был исключением и этот случай. Долгое бормотание и отчаянные гримасы мутизи были вознаграждены слабым сиянием, которое начал испускать бурый ком. В вагонном полумраке мерцание было отчетливо различимо. Оно понемногу становилось ярче, и блестящие прожилки начали переливаться всеми цветами радуги, налившись сперва глубоким фиолетовым, который сменился красным, затем оранжевым, желтым, зеленым, голубым, черным и снова фиолетовым, после чего свет померк и артефакт принял первоначальный неприметный вид.
Скромный спектакль, ничего выдающегося, однако Ренилл вознаградил мага парой цинну — больше он не мог дать, не привлекая внимания щедростью, необычной для пассажира второго класса. Эти незатейливые представления всегда интриговали его. Чепуха, дешевые фокусы! — единодушно заявляли его просвещенные соотечественники, и он нехотя соглашался с ними, однако трезвый взгляд не гасил очарования. Эти мелкие туземные чудотворцы с их непомерными притязаниями и нелепыми позами, так или иначе, представляли нечто, не поддававшееся объяснению. Конечно, искусный западный фокусник мог добиться того же эффекта, но здесь, в Авескии, среди храмов и изображений богов, от чудес не удавалось так легко отмахнуться.
Поезд шел на запад, то и дело останавливаясь, чтобы выпустить нескольких полусонных пассажиров в темную пустоту.
Около полудня вагон остановился перед современным зданием новой станции АфаХаал, стоявшей на берегу великой Золотой реки Мандиджуур. Здесь его путь заканчивался. Линия была еще недостроена, и дальнейшее путешествие к западу совершалось по воде.
С саквояжем в руках Ренилл спустился к пристани, где стояли наемные суда: от крошечной гребной лодчонки и парусного плота до сплавлявшихся вниз по течению паромов. Однако цель путешествия Ренилла лежала выше по течению, и он, руководствуясь соображениями удобства и надежности, выбрал баржу, которую тянули бечевой йахдини, в каковых здесь не было недостатка.
— Быстрее ветра! Воды расступаются! Толстые, сильные, быстрые, послушные, яростные! — крики погонщиков йахдини раздавались со всех сторон. Ренилл быстро нашел себе место — опять же, за ничтожную долю цены, какую взяли бы с вонарца-Высокочтимого — на комфортабельной небольшой барже с чистой каютой и цветными полотняными навесами.
Вверх по Золотой Мандиджуур йахдини во всех отношениях оправдывали заверения погонщика. Это в самом деле были сильные жирные водоплавающие, способные часами без устали бороться с течением. В то же время им была свойственна непокорность и воинственность, что следовало рассматривать как неизбежный противовес их непревзойденным достоинствам.
То и дело одно из животных, а то и оба сразу, выпрыгивали из воды: сперва показывалась широкая голова с тупым рылом, раздавался глухой низкий рев, затем все тело в золотисто-коричневой морщинистой шкуре взлетало на воздух и, описав короткую дугу, с плеском уходило обратно в реку. Толчок сотрясал маленькое судно, и путешествие прерывалось. Погонщик распутывал ремни упряжи, возился с шестами и потрясал острым стрекалом, между тем как река бурлила, баржа раскачивалась и волны заливали палубу.
Рано или поздно усилия погонщика и сопротивление привязанных к упряжи многочисленных поплавков заставляли непокорную тягловую силу вернуться на поверхность. Это еще не обязательно означало победу человека — заупрямившиеся йахдини были способны на злобное коварство. Они могли мгновенно извернуться в упряжи, выставив над бортом огромную голову, щелкнуть челюстями и выпустить на палубу вонючую струю полупереваренной рыбы и водорослей, забрызгав, и погонщика, и неосторожных пассажиров. Только тогда удовлетворенное местью животное смирялось, издавая победный визг.
Впрочем, иногда целый час, а то и два, проходили без происшествий, и баржа спокойно скользила по водной глади. Вокруг стояла тишина — такая тишина, что плеск волн о борт, скрип досок или ремней, недовольное фырканье йахдини, казалось, заполняли собой целый мир.
АфаХаал остался далеко позади, и местность изменялась на глазах по мере того, как они продвигались к северо-западу. Исчезли пыльные желтые равнины под желтоватыми небесами. Затопляемая разливами Золотой Мандиджуур долина славилась плодородными почвами по всей Авескии, и большая часть этих земель принадлежала теперь богатым вонарским плантаторам. Берега реки пронизывали оросительные каналы, отданные под посевы таварила — источника лазоревых пряностей, ценимых за цвет не менее, чем за изысканный аромат, возделанные поля отливали синевой. Запах знаменитых двулопастных листьев пронизывал воздух на мили вокруг. Сок, окрашивающий пальцы сборщиков урожая, проникал и в землю, так что желтые воды Золотой Мандиджуур приняли странный тревожный зеленоватый оттенок.
Постепенно мир из синего становился лиловым. Солнце, уходя на запад, выплеснуло в небо золотые, розовые, фиолетовые брызги. Цвета медленно гасли, давая отдых утомленным глазам. Баржа на ночь встала на якорь. Йахдини занялись рыбной ловлей, а наевшись, с сытым похрюкиваньем погрузились в сон. Заснул и погонщик. Ренилл сидел на палубе с фляжкой охлажденного в реке красноватого чая. На его запястьях и сзади на шее лежали прохладники — слизнеподобные речные создания, внушавшие нормальным вонарцам омерзение, граничившее с ужасом. Но Ренилл не находил в них ничего особенно отвратительного, а даже самые брезгливые его соотечественники не могли отрицать, что прохладники прекрасно умеют извлекать из человеческого тела излишний жар. Теперь он использовал их так же, как местные жители, и отлично себя чувствовал.
Над ним бриллиантами на черном бархате горели Василиск и Нуумани — небесная танцовщица — созвездия, которых не увидеть в Вонаре ни в какое время года. Перед ним, как отражение небесных звезд, плясали над нолями крошечные белые блестки — такие очаровательные, если не знать, что это огнежалы, названные так не только за свечение, но и за жгучую боль укусов. К счастью для работающих на полях, огнежалы вылетали только ночью. И к счастью для него  они почти никогда не летали над водой.
Ренилл затаил дыхание, желая продлить мгновенье. Он редко испытывал такой покой. Все было прекрасно — или было бы, если бы не назойливая мысль о том, что ждет его в конце пути, о неизбежной неприятной встрече, а потом о неизбежном возвращении в ЗуЛайсу и неизбежном, хотя и не лишенном интереса, деле, ожидавшем его там. Да еще некоторые побочные обстоятельства, мелькавшие в памяти лица, суровый профиль во Тругнира, презрительная и презренная рожа Шивокса, горестный лик гочаллы Ксандуниссы, которой он много чего обещал, красавица гочанна — как же ее зовут?.. Жалюзи… Отойди… Жасмини… Джатонди! Точно, Джатонди. Красавица? Дело вкуса. Умна, образованна, владеет собой — это точно. Очень сильная, несмотря на внешнюю хрупкость. Красивая ли? Да какая разница. Кажется, он рассуждает, как Шивокс.
«Спасибо», — молча сказала она. Походка, наклон головы.
Да, красивая.
Скорей всего, быть ей четвертой женой какого-нибудь старого князька, который в первую брачную ночь заразит ее сифилисом.
Ренилл допил чай, отставил в сторону пустую фляжку и порывисто поднялся на ноги. Сорвал прохладников с рук и загривка, выбросил обратно в реку и ушел спать в каюту.
Утром он появился из нее преображенным. Авескиец из касты Отступающих исчез. Его место занял светлокожий светловолосый вонарец Высокочтимый, одетый в хлопчатую рубаху и брюки цвета хаки, в пробковом шлеме. Погонщик йахдини обратил взгляд к водам реки, к небесам, ко вселенной…
Невозможно было скрыть все признаки мальчишеского озорного веселья. Ренилл попытался — и потерпел поражение.
Ближе к вечеру они добрались до плантаций Бевиаретты. Ренилл расплатился с погонщиком, сошел на берег и быстро зашагал по узкой извилистой тропинке к дому. Кучка бронзовых голых малышей возилась в голубой пыли на дороге. Они еще не умели толком ходить, но поспешно прыснули в стороны на четвереньках, уступая дорогу Высокочтимому. Их нянька — смуглая пухлая девушка с медным значком трудолюбивой касты Потока, свисавшим на цепочке с зуфура — низко склонилась перед ним, застыв сутулым, поникшим воплощением покорности. Ренилл мельком взглянул на ее лицо — оно показалось знакомым — она наверняка уже служила на плантации во время его прошлогоднего визита — но имени Ренилл вспомнить не мог. Разумеется, она вела себя приличным и подобающим образом, но что-то в ее преувеличенном, раболепном смирении раздражало его.
Перестань пресмыкаться. Стой прямо, смотри мне в глаза. 
Он прикусил язык. Все подобные слова были бесполезны. Хуже чем бесполезны, как он хорошо знал из прошлого опыта. Двадцать один год назад, десятилетним мальчиком, впервые оказавшись на плантации Бевиаретты и еще пылая либеральными идеями, почерпнутыми из книг но истории великой вонарской революции, он старательно внушал свои взгляды домашней прислуге, туземным товарищам по играм и рабочим плантации. По крайней мере один из его слушателей, девятилетний нибхой, принял поучения своего молодого хозяина близко к сердцу, храбро отказавшись склониться перед Превысшим Высокочтимым Ниеном во Чаумеллем, владельцем плантации. В результате нибхой был высечен до крови, что послужило причиной серьезного улучшения его манер.
— Ты видишь результат, племянник. —  Наставительная речь дядюшки Ниена все еще отдавалась в ушах Ренилл а два десятка лет спустя. — Это твоя вина, следствие твоей глупости. Пора тебе осознать, что мы должны уважать свое достоинство, поддерживая некоторые традиции. Мы вонарцы, притом рода Возвышенных. 
— Титул Возвышенных отменен. И, по-моему, правильно, —  возразил он тогда. — И, может, мы и почти чистокровные вонарцы, но ты же знаешь, что в нас… 
— Наследственные титулы отменены, но эта неразумная мера не аннулирует наследственного превосходства природного правящего класса и не меняет кодекса поведения нашего рода. Мы обращаемся с низшими мягко, если они того заслуживают, но без излишней снисходительности. Так лучше для всех. 
— Но, дядя, почему же они низшие? И как мы можем считать себя высшими, если в нас самих… 
— Мы должны выдерживать определенную дистанцию между господами и слугами. 
— Но почему они должны всегда быть слугами? Разве это не их страна? И почему во Чаумелли притворяются, что они так уж намного лучше, когда мы сами… 
— Одно из древнейших, благороднейших и славнейших вонарских имен… 
— …когда в нас самих… 
— … гордое наследие Вонара… 
— …в нас самих авескийская кровь! 
Ужасное молчание, страшный взгляд дяди Ниена — он сразу понял, что произнес непроизносимое, вымолвил неслыханное и что дядя, который с самого начала не проявлял большой любви, навсегда проникся к нему ненавистью и отвращением. Несчастье совершилось, сказанного было не вернуть, да ему, по правде говоря, и не хотелось отказываться от своих слов.
— Если тебе не хватает достоинства не вспоминать о заслуживающем сожаления поступке Сисквина во Чаумелля, будь по крайней мере любезен воздержаться от упоминания о нем вслух. 
Какая речь! Какой нелепый, надутый, косный идиотизм. Он мог смеяться над ним теперь, но двадцать лет назад в этом не было ничего смешного.
— Мы — вонарцы, Высокочтимые, племянник, и мы во всем придерживаемся вонарских правил. И здесь, в Бевиаретте, мы не отклоняемся от них ни на йоту. Если ты хочешь стать своим в нашем доме — если ты вообще хочешь остаться здесь — ты примешь наши правила и будешь соблюдать их. Тебе, с твоей злополучной внешностью, придется приложить особые усилия, чтобы преодолеть природные недостатки. Готов ли ты к этому? Если нет, готов ли ты сам пробивать себе путь в этом мире? 
Конечно, это была пустая угроза. Древний вонарский кодекс чести, которому так предан был Ниен во Чаумелль, непререкаемо обязывал дядю принять на себя полную родительскую ответственность за осиротевшего племянника — обеспечить ему кров, пропитание, одежду и образование как собственному сыну. Однако десятилетний Ренилл ничего об этом не знал, и перспектива голодать и нищенствовать на пыльных улицах привела его в ужас.
— Я постараюсь, дядя.  — Он до сих пор помнил, как трудно эти слова сходили с его языка.
— Очень хорошо. Тебе разрешено остаться с испытательным сроком. По прошествии трех месяцев мы вынесем решение в зависимости от твоего поведения. 
Несносный болван. Но тогда угроза казалась очень реальной, и долгое время он честно старался загладить порок своей неудачной внешности. Он очень старался соблюдать дух и букву вонарских понятий о пристойности, но навязчивое дружелюбие авескийских слуг и сверстников, выделявших его именно за неподобающую вонарцу внешность, преследовало его на каждом шагу. Ему никогда не удавалось добиться одобрения дяди, а когда тот снова вступил в брак, взяв в жены сладко улыбающуюся Тиффтиф в'Эрист, стало еще хуже, потому что за сладкой улыбочкой Тиффтиф скрывалась такая же, если не большая, ограниченность, как и у его дяди. Присутствие в доме подростка-племянника, отягощенного авескийской внешностью, строптивостью и интересом к туземным обычаям, было для нее почти невыносимо.
Она не замедлила проявить свою неприязнь. Все с той же сладкой улыбочкой. Шлепки, публичные выговоры, ограничение свободы — все для его же блага. Устное перечисление его многочисленных грехов — ради исправления его характера. Голод, сидение взаперти без воды — чтобы сделать из него хорошего мальчика. Дядя Ниен неизменно поддерживал все ее решения.
Это время было бы совершенно невыносимым, если бы не доброта домашних слуг, которые стали его друзьями. И лучшим из друзей была Собхи — тогда тридцатилетняя вдовушка — дряхлая старуха по местным понятиям, несмотря на прямую осанку, гладкую золотистую кожу и черные волосы. От нее всегда пахло таврилом, мылом и цветами лурулеанни. У нее был большой нос, кривые зубы, испачканные синим пальцы. Она была великолепна. Она командовала домашней прислугой, и именно она научила его говорить на кандерулезском как на родном языке, ходить, сидеть, стоять и держаться по-авескийски, есть йиштрой — местным кривым ножом, понимать полет огнежалов и завязывать зуфур на две дюжины различных ладов, читать знаки касты и вообще — становиться, хотя бы, на время, чем-то иным, нежели обузой и чужаком в доме собственного дяди.
Ему было лет двенадцать, когда Собхи снова вышла замуж. Год спустя она умерла в родах, и он бы, наверно, обезумел от горя, если бы не последнее, может быть, величайшее из ее благодеяний. Она успела познакомить Ренилла со своим седым родичем, умури Зилуром.
Умури — авескийский духовный наставник — ввел Юного ученика в аллегорический Дворец Духа, воображаемые, но точно нанесенные на мысленную карту залы, галереи и тайные ходы которого составляли величайшее здание человеческого разума, его мирские и духовные пути. Умури знал великое множество залов, и связь между ними, и то, что их разделяло, и влияние друг на друга различных уровней. Ни один смертный не способен постигнуть все величие этого здания, но Зилур, может быть, прошел по нему дальше, чем другие. Достигнув таких высот, мудрец не желал для себя ничего, кроме возможности разделить свое знание с другими, а молодой Ренилл оказался старательным учеником. Ко времени смерти Собхи, Зилур уже ввел его в первое преддверие, а в Первом Преддверии, как знает любой образованный авескиец, хранится Бальзам Духа.
Зилур помог ему тогда. Может быть, поможет и теперь. Но прежде, чем отправиться разыскивать мудреца, предстояло пройти неизбежное испытание.
Поднявшись на береговой откос, Ренилл увидел над собой Бевиаретту —  дорогостоящую архитектурную диковинку. Дом плантаторов Бевиаретты копировал древнее жилище вонарских королей в Ширине, в честь которого и был назван. Но мощные каменные колонны, пышные украшения и тяжеловесное величие оригинала, возвышающегося среди ухоженного парка Ширина, казались смешными, будучи повторены в миниатюре из дерева на сожженной солнцем вершине авескийского холма. Ренилл и мальчиком не любил этот дом, но только побывав в Ширине, понял, почему.
Тропа, поднимающаяся на холм, была вымощена привозным камнем и обсажена чахлым привозным же кустарником, который не желал приниматься на здешней почве. Ренилл подошел к парадной двери и постучал. Мальчик-слуга впустил его в переднюю, подхватил саквояж и, непрестанно кланяясь, провел в гостиную, где на золоченых, обитых парчой креслах и кушетках расположились Высокочтимые. Живописная группа собралась у боковой стены, где стояли серебряные ведерки со льдом, из которых виднелись изящные горлышки бутылок белого вина, кувшины с охлажденным кофе и ликерами. Тут же стояли вазы вонарских фруктов, блюда с ореховыми бисквитами, засахаренными орехами и кремовыми птифурами — легкая закуска, какую можно увидеть на столе богатого ширинца.
По всей видимости, маленькая домашняя вечеринка. Ренилл узнал нескольких гостей с соседних плантаций, находившихся меньше чем в дне пути от Бевиаретты. Всё представительные вонарские плантаторы: мужчины в полотняных костюмах, женщины затянуты в туго зашнурованные на талиях платья с пышными юбками, весьма неудобные на авескийской жаре. Все Высокочтимые дамы страдали обмороками, несварением желудка, тепловыми ударами и учащенным сердцебиением. И не удивительно.
Почему, в тысячный раз задумался Ренилл, они так старательно притворяются, что находятся в Вонаре?
Ниен во Чаумелль стоял посреди комнаты вместе с женой. Оба сразу увидели Ренилла, и на лицах застыло одинаковое выражение встречи с неприятной неожиданностью, Тиффтиф опомнилась первой и мгновенно сложила губки в приятную улыбку. Блестя зубками и глазками, протянув вперед пухлые ладошки, она бросилась ему навстречу, обняла племянника мужа обеими руками и влепила ему в обе щеки очередь торопливых поцелуев.
Ренилл сдержал себя и не отстранился. В конце концов, приходится быть вежливым. У нее дурно пахнет изо рта, бесстрастно отметил он про себя. Мятные пастилки не в состоянии заглушить признаков хронического несварения. На первый взгляд Тиффтиф показалась ему совсем юной, почти такой же, как двадцать лет назад, разве что чуть раздалась в талии. Но как-никак, ей исполнилось сорок восемь — примерно ровесница гочалле Ксандуниссе, —  мысленно отметил Ренилл, — но как они непохожи! —  и это сказывалось в отвисшей коже под подбородком, в темных припухлостях под глазами, в складках губ. Она была мала ростом, едва доставала племяннику до плеча, а под румянами проступала нездоровая бледность. Трудно поверить, что когда-то эта женщина внушала ему страх.
— Ренилл! РЕНИЛЛ! — Голос Тиффтиф взлетел на октаву вверх, выражая радостное волнение. — Гадкий негодяй! Как ты мог? Ты никогда не предупреждаешь о своем появлении! Неужели тебе нравится заставать нас врасплох? Ну да ладно, я прощаю тебя, ты ведь знаешь, что я все тебе прощу! Как чудесно снова видеть тебя:
Новые поцелуи покрыли его щеки помадой, и на этот раз ему не удалось полностью скрыть отвращения. Она почувствовала, как напряглись его плечи, и глазки ее заблестели, как застывшая сахарная глазурь. Ренилл никогда не мог понять, зачем она все время притворяется? По-видимому, считает это частью обязательного ритуала.
— Тиффтиф, — он вежливо склонил голову. Ренилл называл ее «тетушкой» только желая подразнить.
— Клянусь, милый мальчик, ты стал еще красивее! Сколько женских сердечек ты разбил там, в городе?
Общепринятый светский протокол требовал ответить комплиментом на комплимент. Он смотрел в ее пухлое напудренное личико и пытался придумать хоть что-нибудь. В голове было пусто, а губы свело в любезной улыбке.
Его спасло появление дяди Ниена. Это был надутый толстенький человечек с безупречными манерами и, к счастью для его душевного покоя, без малейших следов авескийской крови во внешности.
— Племянник, — светски приветствовал он Ренилла. — Я, как всегда, рад твоему приезду. Вот именно — как всегда…
— Дядя, — поклонился Ренилл. — Благодарю за теплый прием. Как всегда. Однако я не собираюсь долго обременять вас своим присутствием.
— При чем тут «обременять», Ренилл! — старательно запротестовала Тиффтиф. — Ты здесь дома!
Двадцать лет назад она пела на другой лад. «Еще одна дерзость, ты, желтоносое чудовище, и я позабочусь, чтобы твой дядя выставил тебя на улицу. Ты сам знаешь, что я сумею этого добиться. Он сделает все, что я пожелаю».  Его щеки еще помнили жгучие удары ее пухлых ладошек. А потом, перед гостями: «Милый мальчик, ты принес в наш дом веселье юности!»  Тошнотворно.
— Ты не меняешься с годами, Тиффтиф, — кисло улыбнулся Ренилл.
— Ля-ля, галантный рыцарь! — она присела в игривом реверансе, принимая его замечание за комплимент.
— Прошу прощения, что появился без предуведомления, — продолжал Ренилл, — но так сложились обстоятельства. Меня привели сюда два дела. Одно — сообщить, что твое письмо, дядя, доставлено протектору.
— Ба, —  поморщился Ниен. — Надеюсь, с этим покончено. Не следовало мне поддаваться на твои уговоры. Просить убежища в резиденции? Неприлично и ни к чему.
— Это вполне может оказаться своевременным и необходимым, — покачал головой Ренилл. — В случае нападения вы совершенно беззащитны. Вам и одной ночи не продержаться в этом доме.
— Никакого нападения не будет, племянник. Нелепо даже предположить такое. Может, кое-кто из сборщиков и ворчит в последнее время, но неразумно преувеличивать значение подобных пустяков.
— И во Чересс с плантации Цветов Света, несомненно, рассуждал так же. К сожалению, теперь его уже не спросишь. И вся его семья тоже молчит.
— Во Черессу просто… не повезло. — Ниен беспокойно заерзал. — Как я слышал, среди его домашних слуг оказались предатели.
— А вы так уж уверены в верности своих?
— Разумеется, — объявила Тиффтиф. — Мы всегда были добры к нашим желтым, они для нас — как члены семьи. Они умрут за нас!
Интересно, а ты готова оказать им ту же услугу? 
Вслух Ренилл заметил только:
— Времена сейчас трудные, и не следует закрывать на это глаза. Ваши слуги, прежде послушные и преданные, могут перемениться. Вероятно, многие из них хранят вам верность, но всегда находятся исключения, а Сыны не оставляют таких без своего внимания. ВайПрадхи зашевелились по всему Кандерулу…
— На мои земли этим людоедам ходу нет! — Ниен скрестил руки на груди. — Я не потерплю их здесь. Если кто осмелится только показать нос, его плетьми выгонят из моих владений.
— Если вы его опознаете. Ты полагаешь, они носят на себе ярлыки? И как ты собираешься помешать своим слугам и работникам слушать их? Нет, дядя. Ты так же бессилен заставить ВайПрадхов молчать, как и защитить Бевиаретту. Это касается не только тебя — все вонарские плантаторы на берегах реки в том же неприятном положении. И я могу повторить всем в точности то же самое, что сказал тебе. Будьте благоразумны. Приготовьтесь к бегству в любой момент. Неплохо было бы вообще вернуться в Вонар.
— Что за чепуха! Об этом и говорить нечего!
— Так я и думал. Хорошо, тогда я возвращаюсь к своему первоначальному совету. Будьте готовы вернуться в ЗуЛайсу и укрыться в городской резиденции. Это здание, по крайней мере, может выдержать осаду.
— Ты преувеличиваешь. Всегда был паникером. — В голосе Ниена не было убежденности. Он встревоженно переглянулся с женой.
— Я надеюсь, что преувеличиваю, дядя.
— Ну хорошо… просто чтобы тебя успокоить, я последовал твоему совету и направил письмо во Труниру, не так ли?
— Думаю, ты об этом не пожалеешь. На минуту установилось напряженное молчание, но Тиффтиф во Чаумелль не способна была молчать так долго.
— Вот мы и выслушали нашего пророка. А теперь не поговорить ли о чем-нибудь более приятном? — прощебетала она.
— Быть может, в другой раз, — ответил ей Ренилл. — У меня еще осталось второе дело. Я должен посоветоваться с Зилуром.
— С Зилуром… Этим жутким старым безумцем? Ой, Ренилл, извини, но…
— Он по-прежнему живет у колодца?
— Ты не найдешь его там, — сказал Ниен.
— Вот как? Почему? — Ренилл внутренне сжался. Зилур умер? Он уже стар и так хрупок. Если умури скончался в последние несколько месяцев, Ниен вполне мог счесть такую мелочь недостойной упоминания в одном из своих редких писем. Тиффтиф, лучше разбиравшаяся в его чувствах, приберегла бы эту новость до минуты, когда она ударит побольнее. Очень похоже на них обоих, предсказуемо, но все-таки он оказался к этому не готов.
— Старикашка уже несколько недель как прихватил свои пожитки и съехал. Даже не спросив моего дозволения. Поведение, выходящее за всякие рамки. — Ниен покачал головой.
Жив. Смерть еще не взяла свое. Облегчение было почти болезненным, но Ренилл не позволил чувствам отразиться на лице.
— Что же заставило его уехать? — поинтересовался он, изображая ленивое любопытство.
— Уязвленная гордыня, я полагаю. Обиделся, видите ли. Настоящая желтолицая примадонна!
— И что же уязвило его гордыню, дядюшка?
— На последней полугодичной сессии Совета Округа мы запретили преподавание этой чепухи насчет Дворца Света.
— Запретили? Понятно. Могу я поинтересоваться, почему?
— Я решительно убежден, что эта суеверная болтовня оказывает вредное влияние на умы молодых туземцев. Задерживает их развитие, питает предрассудки, создает противодействие прогрессивным переменам и всякому благотворному влиянию…
— Нашему влиянию, ты хочешь сказать. Может быть, тебе неизвестно, что Дворец Света является частью традиционной авескийской культуры двухтысячелетней древности, насколько мы можем судить, и…
— В том-то и беда. Устаревшие столетия назад глупости. Ты знаешь, они утверждают, что в этом их Дворце есть комната с серебряным водопадом пяти сотен футов высотой, десятью тысячами золотых звезд, стадом газелей и рыбой с алмазной чешуей, плавающей в воздухе? Все в одной комнате. Ну не смешно ли?
— Этого не следует понимать буквально, дядя. Это символизирует… впрочем, не важно. Возможно, ты переоцениваешь наносимый вред.
— Не думаю. — Ниен во Чаумелль приосанился. — Я счел своим моральным долгом поделиться своим мнением с другими членами Совета, и, к счастью, обнаружил, что большинство разделяет мои убеждения. Так что Дворец Света в нашем округе теперь под официальным запретом, и не только в нашем. Когда старик Зилур узнал о нашем решении, он собрал свое добро и убрался отсюда.
— И даже не спросил разрешения, — язвительно пробормотал Ренилл. — Что ж, дядя, не сомневаюсь, что ты с облегчением избавился от столь неблагодарного субъекта, однако факт остается фактом — мне необходим его совет, и потому, с твоего позволения…
— О, неужели ты уже уходишь? — Тиффтиф вцепилась в локоть Ренилла. — Не покидай нас! Мы все сгораем от желания услышать последние новости из ЗуЛайсы. Моя племянница Цизетта будет безутешна, если ты не скажешь ей хоть нескольких слов.
Ренилл усмехнулся, глядя в ее сладкие, все понимающие глазки. Цизетта в'Эрист уже два года доводила его до бешенства сменой кокетства и ледяной холодности, и жена дяди прекрасно о том знала, но он не собирался признавать перед ней, что задет.
— Пожалуйста, обещай, что подаришь нам хотя бы еще час! — ее улыбка оставалась приклеенной к губам, пальцы втыкались в мышцы руки.
— Как я могу отказать тебе? — воскликнул он, мечтая поскорей отвязаться.
— Милый Ренилл! Ты вернул нам солнечный свет! — Тиффтиф выпустила его локоть. — Теперь ты должен пойти и уделить минутку Цизетте. Не то она расстроится, да и кто может осудить ее? Видишь, вон она там, со своим новым малюткой.
Со своим малюткой?  Взгляд Ренилла устремился в направлении указующего перста Тиффтиф к тонкой девичьей фигурке на дальнем конце комнаты. Издалека она выглядела такой же стройной и грациозной, как обычно, но головка в золотистых кудряшках любовно склонялась к лежащему на ее руках свертку.
Цизетта… Смешливая, задиристая, легкомысленная молодая Цизетта — замужем и с ребенком? Когда она успела? И за кем замужем?
Ренилл развернулся и решительно направился к ней, не замечая сладкого хихиканья за спиной. Он быстро пересек обширную гостиную и, приблизившись, заметил, что младенец у нее на руках невероятно уродлив. Щекастое бурое личико с широкими ноздрями и большим безгубым ртом. У него мелькнула мысль, что Цизетта вышла за туземца, иначе откуда бы взяться такому смуглому ребенку, но это было невозможно, такого просто не могло случиться…
Цизетта в'Эрист подняла глаза — по-прежнему самые голубые в мире глаза — и улыбнулась, показывая ему самые очаровательные на свете ямочки на щеках.
— Ренилл! — воскликнула она прежним, звонким и певучим как флейта голоском. — Иди сюда, познакомься с моим новым чудесным малюткой!
Чудесный малютка разинул очаровательный ротик, и оттуда выстрелил дюймов на четырнадцать тонкий синеватый язычок. Пролетавшая мимо муха приклеилась к кончику языка и вместе с ним втянулась обратно. Пасть малютки захлопнулась.
«Лесной младенец», местное земноводное, получившее это название за карикатурное сходство с новорожденными человеческими детьми. Авескийцы держались от них подальше, считая, что это животное приносит несчастье, но вонарские женщины и дети часто брали их в дом в качестве любимцев. Ренилл уже сталкивался с ними прежде, но на этот раз был застигнут врасплох и полностью попался на розыгрыш. Он почувствовал странное отвращение.
— Его зовут Муму Великолепный. Он любит летучих мушек и лесть. Ужасно тщеславен! Я от него без ума, он может делать со мной что хочет, прекрасно это понимает и беззастенчиво пользуется. Но что я могу поделать? — Она беспомощно пожала плечами. — Я влюблена.
— Счастливчик Муму. Надеюсь, он ценит свое счастье.
— О, нет! — Цизетта оттопырила губки. — Он настоящее чудовище, во всех смыслах этого слова. Он ужасно обращается со мной.
— Может быть, в том-то и секрет его успеха. Однако ты, кажется, прекрасно переносишь страдания. Материнство тебе к лицу.
— Правда? О, но я стала такой старой, такой глупой, такой скучной! Просто дряхлая старуха!
— Сколько тебе, двадцать два?
— Негодяй! Мне двадцать один! Я действительно выгляжу такой старой?
— Ты выглядишь прелестной, как всегда.
— Вот так-то лучше. Ты начинаешь исправляться. В награду я разрешу тебе подержать Муму.
Ренилл не испытывал ни малейшего желания держать Муму.
— Он, кажется, предпочитает твои руки, как любое мало-мальски разумное существо. Не будем его тревожить.
— Я думаю, ему это пойдет на пользу, — Прелестная морщинка прорезала лобик Цизетты. — Слишком уж он уверен в себе, в своей власти надо мной. Небольшой урок пойдет ему на пользу. Пусть-ка поревнует. — Переложив лесного младенца на одну руку, она сделала два шага, положила свободную руку на плечо Ренилла и, поднявшись на цыпочки, потянулась губками к его губам, чтобы только, в последний момент изменив направление, невинно коснуться губами его щеки. На секунду она застыла, давая ему вдохнуть исходящий от нее аромат цветов. Со стороны можно было подумать, что она напугана собственной храбростью: глазки опущены, прикрыты пышными длинными ресницами.
— Вот так, уважаемый Муму. Будете знать! — сурово пропела она.
Цизетта в'Эрист в своем репертуаре. Простенько, но тем не менее работает. Искусственная наивность не умаляла воздействия безупречной белой кожи и клубничных губок, в которых не было ничего искусственного.
В прошлом году такой дразнящий поцелуй заставил бы его умолять о свидании в оранжереях. Сегодня он оставался на удивление безразличен. Не то чтобы ее кожа потеряла свою свежесть — просто он думал совсем о другом лице — с тонкими чертами, кожей чуть тронутой благородным золотом слоновой кости, обрамленном иссиня-черными прядями — это лицо казалось как-то реальнее и ближе, чем-то, что наяву смотрело на него.
— Не слишком ли я жестока к бедняжке Муму, Ренилл? — Цизетта подняла на него озабоченные голубые глаза. — Ты считаешь меня злой и жестокой?
— В худшем случае немного ехидной, — он улыбнулся, скрывая нарастающее нетерпение. Странно. Шалости Цизетты часто раздражали и даже бесили его, но никогда до сих пор ему не было с ней скучно. Ему хотелось выбраться отсюда и поскорей разыскать Зилура. Хотя он ведь обещал Тиффтиф час…
Цизетта моргнула. Под маской младенческой невинности скрывался острый ум, и девушка сразу заметила равнодушие поклонника, немедленно попытавшись отвоевать потерянные позиции посредством улыбок и восхищенных взглядов.
Опять же типично. Умоляй он о свидании, она бы разыгрывала холодность, заставив его долго упрашивать, прежде чем даровать согласие, а потом, скорей всего, забыла бы прийти, оставив его тщетно дожидаться, пока не иссякнут надежда и терпение. Однако при первом намеке на то, что он остывает, она изо всех сил старается восстановить свою власть.
Сегодня ее атаки нетрудно было отражать, и Ренилл обнаружил, что наблюдает за ее выступлением как сторонний зритель, пусть даже искренне восхищенный прелестью актрисы. Он еще несколько минут поддерживал легкомысленную болтовню, зашел, откланялся и перешел к собравшимся в комнате гостям, от которых удалось почерпнуть кое-какую информацию. От Квисса в'Икве, щеголеватого владельца плантации Алмазного Листа, он узнал, что едва ли не половина плантаторов, встревоженных последними событиями, отослала малолетних детей в Вонар к родственникам. Лайлли Бозир, седовласая хозяйка Азуренны, поведала, что все больше ее сборщиков листа бросают работу и исчезают в неизвестном направлении. А от одного из бевиареттских слуг Ренилл услышал, что умури Зилур перебрался в заброшенную прибрежную хижину на северном краю владений Во Чаумелля.
Час наконец истек, и Ренилл поспешно распрощался.
Снова под открытым небом. Дело шло к вечеру, тени стали длиннее, но зной все еще стоял невыносимый. Вонарский пробковый шлем неплохо защищал голову от солнца, но широкополая плетеная шляпа была бы лучше. Полотняная рубашка была не слишком жаркой, но в широкой авескийской тунике удобнее, она лучше проветривается…
Вернувшись к причалу, Ренилл торопливо прошел по берегу на север. Через двадцать минут он уже стоял перед хижиной Зилура — крошечным глинобитным домиком, крытым речной травой. Из отворенной двери слышался высокий детский голос.
«Бальзам Духа покоится в Первом Преддверии, в сосуде, что на виду, по сокрыт. Ибо в Преддверии обманчиво зрение человека, и не телесным чувствам открывается скрытое в нем…» 
Знакомые слова. У Зилура ученик.
Ренилл подошел ближе и заглянул внутрь. Умури, скрестив ноги, восседал на тростниковой циновке. Напротив него сидел черноголовый мальчонка со знаком касты Потока на рукаве. Всего один ученик. Прежде Зилур учил сразу десятерых, а бывало и дюжину. Сказывается запрет Совета Округа.
Тень Ренилл а упала на покрытый циновками пол. Ученик обернулся и увидел в дверях худощавого Высокочтимого. Парнишка мгновенно уткнулся носом в глиняный пол.
— Смотри, как он прекрасно воспитан. — Зилур блеснул на гостя черными глазами. — Какого совершенства покорности достиг этот ребенок!
Ренилл промолчал.
— Иди, мальчик, — посоветовал умури. — Вернешься позже.
Ренилл шагнул в сторону. Мальчишка встрепенулся и молнией вылетел из хижины.
— Что ж, входи, — пригласил Зилур. — Мастер во Чаумелль оказывает мне честь.
Ренилл вошел и сел. Обстановка хижины оказалась еще скромнее, чем в прежнем жилище учителя, устроенном при конюшнях. Плетеные циновки, кувшин для воды, чашка и миска — вот и все имущество.
— Почему ты заговорил на вонарском? — проговорил Ренилл, не зная, с чего начать.
— А на каком же еще языке должен я приветствовать столь знатного Высокочтимого? Заместитель второго секретаря при протекторе во Трунире, не так ли? — заметил Зилур. — Впечатляющий титул. Весьма успешная карьера. Я должен поздравить мастера во Чаумелля.
— Ты еще долго будешь сердиться, умури?
— Не знаю, Рен. А ты долго будешь, не шевельнув и пальцем, позволять своим соотечественникам унижать наш народ?
— Дядя сказал мне о запрете на Дворец Света. Мне очень жаль.
— Тебе жаль. Как мило.
— А что, по-твоему, я должен был сделать?
— То, что можешь.
Онсовсем не изменился. Все такой же тощий, седой, оборванный, ядовитый и неукротимый. Зилур и компромисс не имеют между собой ничего общего.
— Я могу привлечь к этому вопросу внимание протектора, через своего непосредственного начальника, но не могу поручиться за скорый отклик.
— У него такое множество дел…
— Да.
— И все же ты совершишь это невероятное усилие. Ты обратишься к нужным лицам. Как подобает человеку твоего положения, ты будешь действовать через соответствующие каналы. Я правильно выразился? Соответствующие каналы?
—Да.
— И какое прекрасное выражение! Я бы поздравил заместителя второго секретаря с его полным соответствием должности, если бы не стыдился за себя. Высокочтимый во Чаумелль застал меня странствующим в запретных пределах Дворца. Требует ли столь полное соответствие должности, чтобы Высокочтимый во Чаумелль обратился к соответствующим властям — через соответствующие каналы — короче, выдал меня.
— Я пропущу это оскорбление мимо ушей.
— Недостойный скорее откусит себе язык, чем нанесет обиду Высокочтимому.
Ренилл, потеряв терпение, резко спросил:
— Чего ты от меня хочешь, умури?
— Только чтобы ты оставался таким, как был — с открытым сердцем, гибким умом, полным надежды духом, алчущим знания. Ты был самым многообещающим из моих учеников. Жаль, что ты не проник дальше Галереи Водопада, прежде чем покинуть Дворец.
— Твой Дворец — не единственный в мире, умури.
— Воистину так. Ты многому научился в своей вонарской школе. Научился быть настоящим Высокочтимым. И забыл все остальное.
— Мои соотечественники едва ли с тобой согласятся. Я не более «настоящий Высокочтимый», чем настоящий авескиец или настоящий ученый.
— Это твое решение… или нерешительность.
— Может быть и так. Надеюсь, ты одобришь хотя бы мое последнее решение.
— А именно?
— Узнать все, что известно тебе о ВайПрадхах. Я затем и приехал в Бевиаретту.
— А, ищущая душа, столь редкая среди вонарцев. — Зилур не скрывал простодушной радости. — Ты на краю духовного обращения?
— Я на краю мошенничества. Я намерен проникнуть в ДжиПайндру под видом пилигрима.
— Шпионить?
— Это называется именно так.
— Какая смелость во имя Вонара. Какая самоотверженность! Несомненно, твои соотечественники оценят ее по достоинству.
— Несомненно. Умури, я ищу твоих знаний.
— Ты отверг их много лет назад.
— Мне нужна твоя помощь.
— Почему я должен помогать тебе?
— По очень простой причине — потому что ВайПрадхи гораздо хуже Вонара. Ты упрекаешь меня за вонарский запрет на твое учение — и правильно делаешь. Но это местное ограничение, и оно продержится недолго. А если Верные Аону-отцу добьются власти, как, хотел бы я знать, они отнесутся к взыскующим знания во Дворце Света? К тем, чей разум и сердце не способны принять безграничной покорности, воплощенной в символе уштры?
— Бесспорно, Сыны — кровожадные варвары. Вонарцы — такие же варвары, только другого рода.
— Совсем другого рода. Умури, страна, допустившая к власти жестоких фанатиков, подобных ВайПрадхам, опозорит себя в глазах мира.
— Хоть это ты успел открыть во Втором Преддверии, прежде чем навсегда покинуть Дворец.
— Зилур, ты должен мне помочь. Твои убеждения обязывают тебя к этому.
— Ты так уверен? Напрасно. Ну хорошо. Что ты хочешь узнать?
— Научи меня всему, что знаешь о ВайПрадхах — так, чтобы я мог сойти за одного их них.
— Это дело не одного часа.
— А сколько потребуется?
— По крайней мере несколько дней.
— На это времени не жалко.
— Очень хорошо. Посмотрим, не отупел ли ты с годами. И не сказался ли избыток вонарского духа на гибкости ума, как он сказывается на гибкости языка и позвоночника. — Только теперь Зилур перешел на кандерулезский. — Начнем с Великого Гимна, известного каждому из Верных Сынов Аона-отца. Нет, не усаживайся здесь. Выйди на солнце. Сними шляпу.
— Хорошая мысль. Моя кожа…
— Бледновата, Высокочтимый. Не стоит приближаться к ДжиПайндру с лицом, напоминающим крынку молока.

Следующие четыре дня он провел с Зилуром, только раз зайдя в дом дяди, чтобы захватить свой багаж и немного ламповой сажи. За это время он узнал многое об обычаях и верованиях ВайПрадхов, иногда столь фантастических, что это граничило с безумием. Что оказалось, может быть, еще важнее, он освежил чутье — когда-то превосходное — к тонкостям авескийского языка и поведения. Конечно, в шпильке, отпущенной Зилуром по поводу «деревянной» осанки и речи, было некоторое преувеличение, но он и в самом деле потерял за эти годы что-то неосязаемое, но существенное. Теперь это вернулось. Он был настроен на авескийский лад, и даже думал по-кандерулезски.
Четыре дня Ренилл просидел без шляпы на солнцепеке, и его кожа почти сравнялась цветом с кожей учителя, который завел обыкновение язвительно именовать его «Сыном». Ламповая сажа позволила добиться нужного цвета волос, бровей и ресниц, и, глядя в зеркальце для бритья, Ренилл сам себе удивился — лицо, смотревшее на него, несомненно, принадлежало уроженцу Северной Авескии.
На рассвете пятого дня наступило время уезжать, потому что он усвоил все, что знал о ВайПрадхах его учитель. Прохладным серым утром Ренилл во Чаумелль — смуглый, черноволосый, в свободной тунике, стоял в дверях прибрежной хижины, прощаясь с хозяином. Ему и в голову не пришло пожать учителю руку — Ренилл поклонился старику по-авескийски.
— Умури, я благодарю тебя.
— Ученик, я рад заметить, что Рен, которого я знавал когда-то, еще жив. Вот дар для него. — Зилур извлек из глубин своего залатанного одеяния маленький плетенный из бечевы мешочек.
Удивленный Ренилл принял подарок, открыл мешочек и вытряхнул содержимое на ладонь. В его руке оказался ажурный круглый предмет, сотканный из переплетения бесчисленных волосков — и тем не менее твердый и удивительно прочный. Ренилл легонько сжал шар — кружевная ткань нисколько не прогнулась под его пальцами.
— Сжимай что есть силы, ученик, — посоветовал Зилур.
— Умури, но ведь я его сломаю.
— Только не в этой вселенной.
Ренилл повиновался. Кажущиеся хрупкими нити сопротивлялись его усилию. Он сжал сильнее — с тем же успехом.
— Что это? — спросил он.
— Истинная плоть Ирруле, Страны Богов. Так уверял на краю своей будущей могилы волшебник, от которого я получил его сорок лет назад. «Застывший пузырь эфира, — сказал он, — сотворенный великим разумом Абхиадеша.»
— И он расстался с таким сокровищем?
— За малую цену и по одной-единственной причине. Он оказался неспособен выжать из этой вещи самого малого чуда. Постоянные неудачи утомили его дух, и он мечтал только избавиться от вечного позора. Более сорока лет сей предмет пребывает в спячке. Никто еще не разгадал его тайны, и все же я убежден, что артефакт подлинный. Теперь он переходит к тебе.
— Умури, я тоже в недоумении…
— Ничего. Сохрани его и показывай по чаще. Простое обладание материей Ирруле сильно поднимет тебя в глазах Сынов. Если они не убьют тебя на месте, то сочтут благословенным.
— Да окажусь я достойным твоего дара. Зилур, щедрейший из мудрых, прощай. — Ренилл снова низко поклонился, затем повернулся и зашагал по берегу к пристани Бевиаретты, где ожидала лодка, готовая отнести его вниз по течению Золотой Мандиджуур назад, к ЗуЛайсе и ДжиПайндру, Крепости Богов.

3

День, когда он вернулся в ЗуЛайсу, был еще более жарким и пыльным, чем обычно в это время года. Солнце прожигало насквозь мутную желтую мглу, а к лицу липли наполнявшие воздух горячие песчинки. Выбравшись из поезда на Центральном Вокзале, Ренилл сразу же опустил на лицо вуаль от пыли, а открытые участки кожи мгновенно покрылись темным налетом. Глаза жгло. Ничего, он давно свыкся с этими мелкими неудобствами, они только делали достоверней его маскарад.
От саквояжа и вонарского костюма он избавился еще два дня назад, в АфаХаале, сбыв западные изделия за неплохую цену. Немногие оставшиеся вещи он, по туземному обычаю, нес упакованными в сверток пергаментной бумаги на ремне, перекинутом через плечо. В одной руке Ренилл сжимал посох из дерева краснозуба, с вырезанным у набалдашника знаком уштры и округлым символом паломника. Он держался с подчеркнутым смирением, глаза пылали внутренним огнем. Таким, преображенным, он и вышел с вокзала в город.
Пиршество красок. Какофония. Вонь. Суета. Знакомое авескийское варево ощущений. Ренилл пробирался через толкотню узких улочек, забитых телегами и фози. Ларьки и лавчонки уже открылись после долгого полуденного перерыва. Теперь они будут работать до глубокой ночи.
Нищие, продремавшие в тени эти жаркие три часа, теперь пробудились и голосили на всю улицу, а дети — маленькие зверушки с хитрыми мордочками и тонкими пальчиками, которые, кажется, вообще никогда не спали — шныряли повсюду, выпрашивая подачки или работу. Последняя просьба со стороны многочисленных оборванцев-Безымянных могла считаться невероятной наглостью, поскольку ни один достойный авескиец никогда не вступил бы в сделку с лишенными касты. Однако не все мальчишки принадлежали к Безымянным. Тут и там мелькали значки касты Потока. К таким Ренилл пристально присматривался. Вполне можно подрядить кого-нибудь отнести записку в резиденцию, чтобы уведомить во Трунира о своем возвращении…
Нет. Пилигриму, только что прибывшему в ЗуЛайсу, некому посылать записки. Тем более — через востроглазых мальчишек, вполне способных заметить и запомнить такую странность. Во Труниру придется подождать вестей.
Ренилл шагал по улицам походкой усталого путника, не забывая пожирать глазами окружающие его чудеса большого города. Он то и дело замедлял шаг, чтобы поглазеть на очередную диковинку рассеянным взглядом зеваки-деревенщины. Дважды он спрашивал у прохожих дорогу, а один раз остановился, уступив совершенно неподдельному любопытству. На площади вокруг Обелиска Набаруки собралась толпа вопящих горожан. Они окружали грубое подобие погребального костра. Куча дров уже горела, в нарушение недавнего вонарского запрета на кремацию в пределах города. Заинтересовавшись, Ренилл подошел поближе. Вместо трупа на бревнах было уложено чучело — грубо вырезанная деревянная фигура. Кукла была наряжена в желто-серый мундир офицера Второго Кандерулезского полка. Палочки-руки стягивала узлом веревка. Красные кляксы краски на мундире изображали кровь.
Ткань вспыхнула, загорелись деревянные конечности, и возбужденный вой голосов стал еще громче. Ренилл повернулся к ближайшему соседу — коренастому рабочему касты Потока.
— Где Породившие Гнев? — спросил он, не выходя из образа пилигрима.
— В Малом Ширине, среди нас. — Рабочий зачарованно уставился на огонь. — Эти иноземцы убивают наших астромагов. Этой ночью в мучениях скончался Кидришу Крылатый.
Кидришу Крылатый, по общепринятому мнению, был первым из астромагов ЗуЛайсы. Никто не мог соперничать с ним в беглости чтения небесных знаков.
— Великая потеря, большое горе. И все же — да торжествует покорность! — Ренилл благоговейно приник губами к вырезанной на его посохе уштре.
— Провались ты со своей покорностью, репей-святоша! Ты что думаешь, эти убийства — воля богов? Вонарцев это воля!
— Тут кроется великая тайна. Как совершилось убийство?
— Яд.
— Каким же образом его отравили?
— Кто знает все ухищрения лишенных касты! Но это их рук дело, никаких сомнений.
— Направь меня, Аон-отец. Как это стало известно?
— Да все знают! Эта вонарская плесень замышляет убийство духа.
— К чему им такое злодеяние, брат мой?
— Чтобы надежнее сделать нас рабами и укрепить свое господство. Это всякому ясно. Слушай, они пошли еще дальше. За закрытыми дверями они подучивают сыновей Безымянных осквернять женщин касты. Безымянные разносят хаос по всей Авескии.
— И это тоже всем известно?
— Еще бы! И запомни, нет торжества в покорности врагам богов. Достойнее противостоять им. Когда мы изгоним чужеземцев из нашей страны, а еще лучше — перебьем их до последнего человека, Аон-отец будет доволен нами.
— Да разнесется его имя громом с небес. — Еще один благоговейный поцелуй знаку уштры. — Мне кажется, мой брат чтит учение Сынов.
— У них есть глаза, чтобы видеть, — был ответ. — И они нашего племени.
— Да просветит наши мысли божественная мудрость. Мой брат чтит волю Отца?
— Твоему брату надоели чужеземцы, сующие свой нос во все дела. У нас свои боги, свои обычаи, и нам надо идти своим путем. Только и всего.
— Воистину так. — Ренилл невольно вышел из роли: — Однако нужно сказать, эти вонарцы принесли с собой мирские дары — чудеса медицины и техники. Сами боги желают, чтобы мы научились пользоваться ими.
— Дары? Подкуп, — проворчал сторонник Сынов. — И, скажу я тебе…
Что он хотел сказать, осталось неизвестным, потому что на место действия явился взвод солдат Второго Кандерулезского, присланный разогнать толпу. Над головами прогремело несколько предупредительных выстрелов — обычно этого оказывалось достаточно, чтобы рассеять нежелательное сборище. Но только не сегодня. Авескийцы гневно завопили, воздух наполнили красочные проклятия. Взвод невозмутимо продвигался вперед, сохраняя строй, приклады карабинов взлетали и опускались, расчищая проход через плотное людское месиво. Добравшись до костра, они чуть замедлили продвижение, поняв, что пока нечего и пытаться гасить ревущее пламя.
Однако они не собирались позволить собравшимся насладиться зрелищем. Вонарец-капитан выкрикнул команду, и его люди приложили карабины к плечам.
— Жители ЗуЛайсы, РАЗОЙДИТЕСЬ! — проревел капитан.
На мгновение, показавшееся бесконечным, все застыли в нерешительности. Потом толпа дрогнула, и недовольные авескийцы начали исчезать с площади. Неохотное отступление постепенно превратилось в бегство, и очень скоро на площади не осталось ни единого туземца. Победоносные солдаты Второго Кандерулезского дождались, пока огонь прогорел, разбросали и затоптали угли, после чего маршевым шагом удалились.
Ренилл был среди первых беглецов. К тому времени, когда последний нарушитель порядка скрылся с площади Обелиска Набаруки, он уже прошел несколько кварталов и приближался к сердцу старого города. Он продвигался вперед упорно, но не слишком быстро, не забывая изображать незнакомого с городом сельского жителя. Почти без усилия поддерживая образ, Ренилл упорно думал о происшествии, свидетелем которого только что оказался. Еще одно тревожное подтверждение нарастающей враждебности, хотя и не нанесшее никакого реального ущерба. И все же был миг, тот бесконечный миг, когда все повисло на волоске. На этот раз обошлось без кровопролития, но кто знает, что будет дальше…
Ренилл шагал вперед. По сторонам улиц высились обветшалые здания, израненные множеством безвестных враждебных рук. Еще четверть мили — и он оказался перед развалинами стены, некогда окружавшей город. ЗуЛайса, как ребенок из одежды, выросла из своих стен много веков назад, но длинные участки каменной кладки сохранились до сих пор, сохранились и древние барельефы, изображающие свернувшихся перед броском змей, высеченные на могучих колоннах, поддерживавших давно исчезнувшие главные ворота города.
Через Врата Питона Ренилл вошел в Старый город, как издавна назывались кварталы в кольце крепостной стены. День уже умирал, и длинные тени заполнили задыхающиеся улочки. Темнота словно вырастала из земли. Он прошел по кривому переулку и наконец оказался в широком открытом кругу, известном как Йайа — «Сердце», в самом центре старой ЗуЛайсы. Ни один торговец не раскладывал здесь своих товаров. Не было ни разносчиков, ни нищих; ни музыкантов, ни мутизи — скверна наживы не пятнала священную землю. В центре Йайа возвышалась ДжиПайндру — Крепость Богов — мощное и неприступное сооружение из черного базальта. Храм опоясывали стены черного гранита, способные отразить натиск целой армии. Однако окованные железом ворота стояли распахнутые настежь, ибо каждому верному был открыт доступ во двор храма. На стене над воротами виднелся высеченный в камне символ уштры.
Со смиренно склоненной головой Ренилл побрел к воротам, беспрепятственно пройдя под знаком уштры, едва ли пропускавшей до него хоть одного человека запада. Никто не задерживал его, не расспрашивал, никто, казалось, вообще его не замечал. Словно он стал вдруг невидимым. Однако откуда же в таком случае взялось щекотное покалывание в загривке и холодные мурашки, пробежавшие по телу, едва он ступил на храмовый двор?
Ренилл огляделся. Смеркалось, и уже загорелись старинные красные фонари. Рубиновые отблески падали на отмытый, выскобленный, умащенный воском и натертый до неимоверного сияния камень под ногами. Тут и там по камням ползали верующие с тряпками в руках, истово трудясь над полировкой мостовой. Другие замерли на коленях в молитвенных нишах, пробитых в гранитной стене на разных расстояниях друг от друга. Из ниш доносились нестройные звуки молитвенных песнопений. Но все эти признаки присутствия человека почти терялись перед чудовищным величием статуи, высящейся посреди двора.
Исполинская фигура черного мрамора, на блестящей поверхности которой играли алые блики. Статуя гордо возвышалась, распростерши руки, определить точное число которых не представлялось возможным под складками каменного одеяния. Безвестный скульптор с чудным мастерством передал в твердом камне легкость прозрачного шелка, окутывающего невообразимые формы тела. Голову фигуры скрывал низко надвинутый каменный клобук. Лик прятался под золоченой маской. Маска эта, по всей видимости, должна была передавать идею божественного сияния, потому что от нее во все стороны расходились золотые лучи, как в старинных авескийских изображениях солнца.
Черты ее казались бесформенными, почти неуловимыми, но тем ярче выделялись три дыры в черную пустоту, изображающие глаза и отверстый рот. Должно быть, статуя была полой изнутри, потому что из отверстий исходило зеленоватое сияние, слабое и мертвенное, пугающее в глубоких вечерних сумерках. У подножия образа Аона-отца стояли приношения правоверных — корзины с зерном и плодами, лепешки, миски с орехами, сосуды с благовониями и эликсирами.
На минуту пораженный Ренилл застыл на месте. Потом, вспомнив наставления Зилура, упал наземь, трижды коснувшись губами булыжника в освященном веками приветствии, и пополз вперед, то и дело останавливаясь, чтобы запечатлеть на блестящей мостовой новые поцелуи. У подножия статуи он замер, уткнувшись лбом в землю, и остался недвижим, протянув к божеству распростертые в мольбе ладони.
Он слышал гул голосов молящихся, шлепанье сандалий по камням и гудение насекомых — миллионов насекомых. Минуты проходили, и гудение становилось громче. Скоро он почувствовал на голом запястье первый укус, за ним второй. Ренилл не дрогнул — полная неподвижность была свидетельством серьезности его намерений в глазах невидимых наблюдателей. Благоговейное молчание и неподвижность должны были выделить его из толпы обычных верующих, снующих по двору, воплощая величие духовного порыва.
Время едва тянулось. Застывшая поза уже сильно мучила его, но Ренилл хорошо знал, что испытание только началось. Чтобы Сыны признали его достойным своего внимания, следовало совершить нечто из ряда вон выходящее.
Укусы зудели. Не чесаться.  Пот с висков стекал по лицу, и он в первый раз задумался, выдержит ли черная краска на волосах столь обильное увлажнение, да и не потекут ли по лбу предательские черные ручейки. Пока что широкополая шляпа скроет беду, но потом?.. Надо было заранее испытать состав, может, добавить мастики…
Смешно беспокоиться теперь о таких мелочах, и все равно поздно, зато эта мысль помогла на время забыть о мошкаре, зуде и потной коже, о сводящей с ума скуке и давлении невидимых взглядов.
Сумерки сгустились в ночь. Красные огни фонарей горели все так же ярко, и не стихало гудение молитв. Из ДжиПайндру тихо вышли люди, собрали приношения молящихся у подножия божества. Ренилл не поднял на них глаз. Такая слабость была сейчас непозволительна. У него болело уже все тело, мышцы сводило, суставы молили о движении. Волосы свалялись во влажные пряди, а мошкара висела над ним тучей, но он не шевелился. Москиты могли пировать без помех, и какое-то время Ренилл невыносимо страдал. Потом пришла на помощь выучка, и он мысленно углубился в воспоминания об обычаях Сынов, о которых поведал ему Зилур. Эти мысли естественно привели за собой воспоминания о давних уроках умури. Зилур сидел, скрестив ноги, в голубоватой тени у колодца в Бевиаретте, ведя юного вонарского путника через залы Дворца Света. Зилур всегда был скуп на похвалу, и все же не скрывал удовлетворения успехами ученика. Зилур, проводник и искуситель, распахнувший перед ним двери Чулана Бесконечности, этого тесного вместилища бесконечных пространств, где разум человека постигает беспредельные дали…
Теперь Ренилл снова отворил дверь этого чулана. Мысли устремились прочь от двора ДжиПайндру, а телесные страдания перестали его занимать.
Сознание вернулось к нему много часов спустя. Глубокая ночь, и молитвенный гул голосов стих. Только все так же горят красные фонари. Безумно болят мышцы, безумно чешутся ладони и запястья. Безумная жара. Во всей вселенной ни звука. Даже москиты пропали. Но и среди этой душной тишины Ренилл все еще чувствовал на себе тяжесть невидимого взгляда, исходящего, быть может, от главного купола ДжиПайндру. На мгновение желание поднять голову и отыскать источник стало почти нестерпимым.
Он не шевельнулся. Возвратился в пределы Дворца света, в чулан Бесконечности, и время снова перестало для него существовать.
Первые лучи рассвета вернули его в настоящее. Светильники догорели, и на черной мрачной мостовой играли серые отблески утра. Только теперь Ренилл поднялся на одеревеневшие ноги и направился в западный угол двора, где скрывалось помещение, которое время от времени вынуждены были посещать даже святейшие из паломников. Подобные интерлюдии не поставят ему в упрек, лишь бы они были краткими и нечастыми. Ренилл воспользовался случаем: глотнул немного воды из фляги и плеснул несколько капель на лицо, постаравшись не замочить крашеные брови. Еды, однако, не было, и возвращаясь назад, он начал ощущать голод.
Вернулся, снова скорчился у подножия статуи. Солнце встало и раскалило поглощающие тепло черные плитки двора. Жажда начала мучить его уже всерьез. Еще один глоток, может, и не сведет на нет все его усилия, но, несомненно, продлит срок испытания. Ренилл терпел.
Снова из ниш в стене неустанно неслись молитвенные напевы, шлепали по камням ноги в сандалиях, приносили свои дары паломники. Задолго до полудня чужестранец, проявляющий столь необыкновенное рвение, привлек к себе всеобщее внимание. Многие верующие, в знак одобрения его ревностности, осыпали неподвижную фигуру молящегося лепестками цветов.
Ренилл почти не замечал их. Разум его был далеко, и порой он проваливался в пустоту, хотя не сумел бы сказать, сколько раз и надолго ли он засыпал. В сумерках, поднявшись, чтобы еще раз посетить западный угол, он с трудом удержался на ногах. Двор, казалось, медленно вращался перед глазами. На этот раз он был снисходительнее в отношении воды, позволив себе выпить достаточно, чтобы восстановить чувство равновесия. Нет смысла убивать себя, доказывая Сынам глубину своей веры, даже если они и способны оценить красоту такого жеста. Есть он, конечно, не стал, но воздержание уже почти не представляло трудности: жажда давно изгнала чувство голода, да, в сущности, и все остальные чувства. Новое возвращение на место, отмеченное теперь небольшими сугробами увядших лепестков, к отвратительной униженной позе. Светильники снова горели, раскаленный жар дневных часов пошел на убыль. Зато снова принялись за дело насекомые. Пора укрыться во Дворце Света — только его стены, как подозревал Ренилл, до сих пор спасали его от безумия — но переступить порог на сей раз оказалось труднее: жалящие укусы мошки нарушали сосредоточенность ума. Уже сутки на этом проклятом дворе. Вторая ночь, а Сыны что-то не торопятся заметить его существование. Может, и не соберутся никогда. Может, его безмолвная мольба, соизмеренная с неведомым эталоном, так же безмолвно была признана недостойной, и отвергнутому просителю ничего не остается, как покорно, без жалоб, принять свою судьбу и тактично удалиться. И что дальше? Бесславное возвращение в резиденцию, признание поражения, объяснения, которые будут звучать как оправдания?
Подождем.
Мысленное бегство оказалось трудным, но он справился, послал разум в дальние странствия, из которых его возвратило прикосновение чьей-то руки к плечу.
Ренилл открыл глаза и поднял голову. Беззвездная, безлунная ночь. Безмолвный двор залит красным сиянием фонарей. Над ним неподвижно стоит закутанная в плащ фигура, лицо скрыто под глубоким капюшоном.
— Тебя узнали. —  Звенящий шепот.
Ренилл, в первый момент поняв слова буквально, напрягся. Потом припомнил ритуальные фразы, слышанные от Зилура, и понял, что хозяева храма, кто бы они ни были, соблаговолили заметить его присутствие. В церемониальном выражении благодарности Ренилл приник лбом к мостовой.
— Ты можешь войти. 
Отлично выбрано время. Глубокой ночью и без свидетелей. Правоверные, обнаружив поутру исчезновение ревностного пилигрима, ничего не узнают о его судьбе.  Принят с почетом — или безмолвно отвергнут? Никто нe сможет сказать.
— Встань и следуй за мной. 
Легко сказать. Бесконечные часы, проведенные в неподвижности, сделали свое дело. Суставы словно заржавели. Ренилл неуклюже поднялся на ноги. Безликий посланец был уже в нескольких ярдах впереди, беззвучно скользя к главным дверям ДжиПайндру, которые, вопреки обыкновению, оказались широко распахнуты. Ренилл торопливо заковылял следом, прошел в дверь, которую проводник тут же запер, и оказался, наконец, в самом храме — по всей вероятности, первый из вонарцев, которому это удалось. Ощущение, что за ним следят невидимые глаза, усилилось. Казалось, сами стены не спят и смотрят на него.
Огромная, напоминающая сумрачную пещеру каменная громада, древняя, как остов мира. Повсюду темный базальт, гранит, мрамор. Суровый, бесплодный, застывший камень. Уходящие ввысь сводчатые потолки теряются во мраке над головой. В прохладном сыром воздухе висит неуловимый тревожный запах. Но осматриваться не было времени: проводник уже исчезал в квадратном проеме в дальнем конце вестибюля и приходилось торопиться за ним.
Они шли по бесконечным, гулким коридорам, освещенным адским светом красных фонарей. Ренилл теперь легче поспевал за провожатым, потому что ускорившийся ток крови быстро вернул жизнь онемевшим членам. Еще пара поворотов, новая дверь, и он оказался стоящим словно на Дне пересохшего колодца.
Зал — узкая ротонда, несомненно, предназначенная внушать трепет даже самым непробиваемым, — был в высоту гораздо больше, чем в ширину. Высокие выгнутые стены поддерживали круто сходящийся свод из прямых балок. По окружности выстроились бледные колонны полированного камня. На половине высоты от пола до основания свода виднелась круглая галерея, на которой стояло множество неподвижных фигур. Ренилл быстро пересчитал их. Десять — в темных плащах с низко надвинутыми клобуками, как и его проводник. Их лица терялись в тени. Кожей чувствовалась тяжесть невидимых взглядов, нацеленных на него с властных высот. Наконец-то — Сыны. Может быть, и сам КриНаид-сын среди них.
Ренилл незамедлительно простерся ниц. Тонкая струйка молитвенного напева полилась из его губ. Слова с трудом протискивались в пересохшее горло. В душе Ренилл молился, чтобы его прервали.
Наконец его молитва исполнилась.
— Покорность радует отца. Говори, он услышит тебя. 
На сей раз не шепот. Речь жреца звенела в ротонде, отдаваясь от изогнутых стен.
Ренилл поднялся с колен, почтительно снял широкополую шляпу, оставшись в прикрывающей макушку шапочке, дабы не оскорблять взирающих с высот видом своей непокрытой головы.
— Сыны Отца! — его голос звучал хриплым карканьем. На уровне пола акустика помещения была не в пользу говорящего. — Нижайший — пилигрим, не желающий носить иного имени, чем имя Сына Аона-отца — пришел сюда из северного ХинБура в надежде обрести знания. Ибо признаюсь, мы, верные ХинБура, хотя ревностны и усердны в вере, знаем мало. В удаленной и недоступной нашей горной твердыне мы следуем старым обычаям, и кто может судить, сколь далеко отклонились мы за долгие годы от Тропы Истины? Здесь же, в городе ЗуЛайса, явил себя сам Исток и Предел. Здесь, в крепости ДжиПайндру, его присутствие ощутимо, и его почитание обретает чистейшие формы. И вот странник явился, ища наставлений. Сыны Отца, я прошу наставить меня на истинный путь, позволить видеть ритуалы и церемонии, совершающиеся в соответствии с Его желаниями. Ведите меня, образуйте мой дух, склоните меня к Его воле, дабы я мог принести эту мудрость моим братьям в ХинБуре и в горах, лежащих за его пределами. Учите меня, дабы я пронес свет священного пламени по всей Авескии. На коленях молю вас о благодеянии. Сыны Отца, снизойдите к моей мольбе. — Здесь ему пришлось прерваться: иссякли и голос и дыхание. Склонив голову, Ренилл ждал.
Долгое мучительное молчание. Если стоящие на галерее и совещались шепотом, внизу не слышалось ни звука.
— Где доказательства твоей веры? 
На этот вопрос ответить легко, Ренилл был готов к нему.
— Я принес собранные моими братьями в ХинБуре триста цинну, которые с радостью вручаю хранителям Крепости Отца.
Он выложил на пол перед собой кошелек, раздувшийся от доказательств его удачной торговли в АфаХаале.
— Ты просишь многое. Где доказательства, что ты достоин? 
— Сам Отец благословил храм ХинБура. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как ничтожному явился во сне чудесный голос, вещавший из сияния, и приказал копать под южным углом храма. Я повиновался, и обрел божественную святыню. Вот…— Ренилл достал и протянул на ладони артефакт, подаренный Зилуром. — Чудо. Плоть Ирруле, Страны Богов. Сим знамением Отец явил Свою благосклонность к намерению ничтожного.
Жаль только, Отец не научил ничтожного, как пользоваться этой штукой…
Новое молчание. Досадно будет, если они решат принять кошелек, а дарителя выставить за дверь. Молчание Длилось целую вечность.
— Странник, Отец улыбается тебе. Останься на время с нами и узнай истинный Путь. 
Ренилл коснулся лбом камня. Когда он снова поднял взгляд, галерея была пуста. Он поднялся, оставив кошелек на полу, но реликвию Ирруле заботливо спрятал в складки зуфура, потом повернулся к двери, у которой маячил его проводник. Закутанная фигура безмолвно удалялась, и Ренилл следовал за ней, без вопросов и комментариев. Среди Сынов, как ему было известно, ценилось безмолвное поклонение. Да и жажда сделалась невыносимой, так что меньше всего ему сейчас хотелось поболтать.
Мрачные коридоры, и за ними просторное помещение, как видно, служащее общей спальней послушникам ДжиПайндру. Три ночника лили сверху слабый свет на полированный каменный пол, освещая циновки, на которых вкушали сон служители-жрецы. Ренилл внимательней присмотрелся к светильникам. Теперь он заметил, что они изображали светящиеся глаза и рот огромного скульптурного лица. Лик Аона-отца смотрел вниз с потолка — или, точнее, изображение маски, скрывающей Его лик. Светящийся взгляд, устремленный на спящих правоверных, вне сомнения, навевал им священные сновидения.
Оторвав взгляд от очей Аона, Ренилл осмотрелся вокруг. Проводник уже исчез. Жрецы спали. Лучше всего присоединиться к ним. Сегодня ему что-то не хотелось исследовать храм. Как все авескийские паломники, Ренилл носил при себе свернутую циновку, которую и вытащил из, мешка, расстелив на полу. Теперь, наконец, можно было допить оставшуюся во фляжке воду. Убийственная жажда отступила, и в первый раз за долгие часы Ренилл почувствовал, как устал. Он растянулся на циновке и закрыл глаза. Взгляд Отца не помешал ему мгновенно уснуть.
Утром он начал знакомиться с неописуемо скучной жизнью неофита.
Из сна его вырвал тихий шепот. Ренилл открыл глаза. Надо полагать, рассвело, но в лишенной окон комнате, освещенной светильниками, нельзя было сказать наверняка. Повсюду вокруг него слышались приглушенные голоса. Ренилл узнал кадансы Великого Гимна, который усилиями Зилура надежно запечатлелся в памяти. И спасибо умури, потому что, как выяснилось, повторение протяжных строф было первейшей утренней обязанностью правоверных. Скорчившись на четвереньках, Ренилл склонил голову и затянул гимн. Память не подвела. Только два раза на протяжении длинного гимна слова ускользнули от него; пришлось понизить голос до неразборчивого бормотания, чтобы скрыть пробелы. Восхваление божества заняло добрых семь минут, но когда Ренилл наконец закончил и украдкой огляделся, то обнаружил, что остальные Сыны неутомимо продолжают бормотать.
По-видимому, полагалось троекратное повторение. Первый раз — для Богов, второй — для Людей, и третий — для Зверей: три основные составляющие вселенной, символически отображенные в треножнике уштры. Он снова затянул казавшийся бесконечным гимн. Наконец его сотоварищи умолкли и цепочкой потянулись за дверь. По сумрачным коридорам они шествовали в благоговейном молчании, прерываемом только ритмичным позваниванием ногтями по бронзовым уштрам, свисавшим у каждого с зуфура. Клик-клик-клик, пауза, клик-клик, пауза, клик-клик. Одна и та же бесконечно повторяющаяся короткая последовательность. Зилур рассказывал о немом храмовом языке, даже объяснил смысл некоторых сочетаний. Это было из самых обычных. Тройной щелчок означал треножник уштры, два двойных — «ахв», двадцать вторую букву авескийского алфавита и первую в августейшем имени Истока и Предела. Пальцы Ренилла задвигались: клик-клик-клик…
Вскоре они оказались на крошечном внутреннем дворике, где Сыны совершали нехитрое омовение. Ренилл искоса поглядывал на своих новых братьев по отцу-Аону. Большинство их казались тощими и недокормленными. И бледными, насколько позволял природный авескийский цвет кожи — желтоватый оттенок казался на их лицах особенно ярким и нездоровым. Все завернуты в потрепанные куски материи, в линялых зуфурах и желтовато-серых шапочках на макушке. Застывшие лица, пристальные темные глаза. Неофиты, с первого взгляда определил Ренилл. Низшее сословие среди Сынов, смиренные храмовые служки, без крупицы той властности, которая отличала виденные им прошлой ночью фигуры в клобуках.
Никто не разговаривал. Даже постукивание пальцами смолкло. Через несколько минут все проследовали в трапезную, чтобы подкрепиться жидкой кашицей с черствыми лепешками, запивая их тепловатой водой. Поглощению пищи предшествовали добрых двадцать минут лихорадочных молений. Сыны Аона сидели, скрестив ноги, на голом каменном полу, бормоча отупляющие строки «Первого Самоотречения».
…Истинная свобода лишь в полной покорности воле Предела. 
«Я» преграждает путь к Истоку. 
Ничто — есть все, а все — есть мысль Отца. 
Ренилл старательно бубнил, не позволяя ни намеку на пренебрежение показаться на лице. Покончив с самоуничижением, он дорвался до безвкусного завтрака — и проглотил его как голодный волк. Ни слова во время еды. Редкое позвякивание ногтей о бронзу — и ничего больше.
К завершению трапезы в дверях возникла величественная задрапированная фигура. Капюшон затенял лицо, скрывая индивидуальные различия, как требует воля Аона-отца. Закутанный в плащ Сын Аона простер руки, его ладони двигались, раздавая короткие безмолвные приказы. Ренилл внимательно всматривался. Зилур не подготовил его к пониманию этого языка жестов — быть может, и не знал о нем. Неудачно, однако паломнику-деревенщине простят невежество. Может быть…
Верные расходились группками по пять-шесть человек. Как видно, язык жестов использовался для распределения по работам. Ренилл ждал. Жрец повелительно щелкнул пальцами. Хоть этот жест понятен без перевода. Он присоединился к очередной группе, покидающей столовую, и вскоре уже чистил котлы в гранитной кухне. За отскребанием котлов, которое продолжалось часа два, последовала новая общая молитва, затем перерыв для медитаций, после чего Ренилла послали на кормление хидри. Хидри, светящимся насекомым, свет которых питал бесчисленные ночные светильники, а также, по всей вероятности, мерцал в отверстиях лиц множества статуй Аона, расставленных по ей ДжиПайндру, требовалась для жизни частая дань в виде живых мух и перетертого сахарного тростника. Ренилл жевал жесткие стебли, пока не свело челюсти, затем целый час ловил мух.
Молитва. Таскание ведер от колодца в кухню. Опять молитва. Наполнение багровых светильников, подрезка фитилей. Полировка священных изображений. Общее собрание жрецов на закате для ритуального пения «Малого Гимна». Еще медитации. Молитвы и жалкий ужин: лепешка и жидкий овощной суп. Ногти постукивают по бронзовым уштрам; никаких разговоров. Наконец, измученный и отупевший, он вернулся в спальню, под немеркнущий взгляд Аона-отца.
Обычный день из жизни служителя божьего.
И к этому они стремятся! Он вяло дивился, какие страхи или темное честолюбие могут подвигнуть людей вести подобное существование. Немые и непостижимые, жрецы казались ему более чуждыми, чем хидри.
Взволнованный Ренилл лежал на подстилке без сна. Вокруг него дремали смиренные Сыны. Над ним светился недремлющий лик Отца, горящий изнутри хидриши —  светом насекомых. Часы проходили зря. Он трудился до изнеможения, молился и медитировал до отупения, но ничего не узнал. Ни на минуту не оставался один, ни разу не оказался свободным. Не удалось ни побродить по храму, ни расспросить безмолвных жрецов. Даже сейчас он не решался выйти на разведку. Досадно, но не так уж страшно. Может, наутро что-нибудь переменится. Убаюканный этой мыслью, Ренилл уснул.
Но второй день оказался точным повторением первого. Работа, молитвы, ритуалы, медитации, скудная пища. Мрачные коридоры храма, и еще более мрачные его обитатели. Ни разговоров, ни открытий, ни разоблачений. Ранний отход ко сну под зеленоватым сиянием глаз.
На третий день вместо наполнения светильников — чистка овощей на кухне.
На четвертый — он выучил полный текст «Самоотречения», известный ему доселе лишь в сокращенном В то же утро он обогатил свой репертуар ритуальных постукиваний полудюжиной новых сочетаний. Отец-Аон, размышлял Ренилл, несомненно, одобрил бы его достижения, но вот протектор их едва ли оценит. Однако возможности разведать хоть что-нибудь все не представлялось. Он ни на минуту не оставался один. И ни следа, ни намека на существование КриНаида, пока на пятое утро в дверях спальни неофитов не возникла закутанная фигура и не заговорила вслух, явственно и внушительно:
— Да будет известно всем, что первый жрец КриНаид-сын объявляет о приближении времени Обновления!
Ренилл моргнул. Целыми днями он слышал только голоса Сынов, возвышавшиеся в молитвах и песнопениях. И вдруг простая человеческая речь, и тут же—  упоминание о первом жреце, который, надо понимать, таится где-то в этом же здании. И кажется, в скором времени готов явить себя народу. А что это за приближающееся «Обновление»? Взгляд на лже-братьев не прояснил ситуацию. Они оставались немы, как обычно, но в глазах горело радостное волнение, и охвативший их восторг выразился в звоне подвесок — словно град по железной крыше.
Ногти Ренилла тоже вызванивали по бронзе. Он сознательно выбрал одно из свежевыученных сочетаний. Постепенно общий энтузиазм немного остыл, и началось распределение по работам. Паломник из ХинБура скреб полы, молился, жевал сахарный тростник, умащался и медитировал, отскребал с потолка проросшие корни, пел гимны, смазывал стены и потолок едким раствором, уничтожающим плесень, молился, убивал заползших в столовую змей, молился, вылизывал дочиста, как велит обычай, изображения Отца, молился, месил тесто на кухне… короче, день был похож на любой день в ДжиПайндру, до самого заката, когда перед ним в буквальном смысле открылась новая дверь.
С тестом было покончено. Готовые лепешки ждали отправки в печь. Настала короткая пауза для молитвы об Отчем Благословении — и тут отворилась крепко запертая до сих пор дверь в глубине темной ниши. За ней оказалась внутренняя камера. На пороге стояла закутанная в плащ фигура. Указательный палец повелительно согнулся, подзывая.
Ренилл и его единственный в этот момент сотоварищ — низкорослый косматый неофит, вечно бубнивший себе под нос гимны — незамедлительно повиновались безмолвному приказу. Последовав за жрецом, они оказались в маленькой дополнительной кухне, отлично проветренной и обустроенной, где, несомненно, готовились кушанья для избранных Сынов Аона. На столе стояло два серебряных подноса, уставленных мисочками из чеканного серебра и хрусталя, в которых лежала еда, достойная стола гочаллона. От мисочек веяло ароматом драгоценных изысканных пряностей. Одно блюдо — заливного сапфирного угря, свернувшегося на подстилке из голубого, сдобренного таврилом риса — дозволялось подавать только членам касты Лучезарных. Еще замечательнее были венки из цветов лурулеанни, окаймляющие каждый поднос. Подобные роскошь и изобилие казались совершенно чуждыми строгому храму. Ужин для неуловимого КриНаида-сына?
Руки жреца безмолвно танцевали. Косматый карлик низко поклонился и взял один из подносов. Ренилл последовал его примеру. Карлик целеустремленно двинулся куда-то. Ренилл за ним.
Они поспешно миновали главную кухню, прошли по каменному коридору и поднялись по лестнице. Желание расспросить спутника стало нестерпимым. Ногти Ренилла отстучали по дну серебряного подноса простейшую вопросительную комбинацию, но она осталась без ответа.
По короткому узкому переходу они подошли к невероятным дверям — пышно изукрашенным резьбой, раскрашенным яркими красками — и крепко запертым. Удерживая поднос на одной руке, карлик отодвинул засов, толкнул Дверь и вошел. Ренилл следом за спутником шагнул в комнатку, напоминающую сераль в сумасшедшем доме. Ему с трудом удалось сохранить на лице безучастное выражение, но глаза невольно стреляли по сторонам. Помещение, как и многие в ДжиПайндру, оказалось без окон. Неподвижный жаркий воздух благоухал цветочными ароматами. Гранитные стены скрывались за нежно-розовыми занавесями, а пол устилали мягкие разноцветные ковры. Латунные и цветного стекла светильники сверкали хрустальными подвесками. Подушки резных диванчиков были набиты пухом, все сияло яркой позолотой. Пышные пуфики, инкрустированные яшмой столики, множество кушеток… две из них заняты.
На мягких подушках раскинулись две девушки. Совсем юные, не старше тринадцати-четырнадцати лет. Обе маленькие, бледные по авескийским меркам, с не определившимися чертами круглых мордашек и пустыми взглядами. Обе одеты в дорогие шелка кричащих алых и желтых цветов, у обеих на зуфурах подвешены золотые уштры. Однако нигде не видно знаков касты. Пышные драпировки не могли скрыть раздувшихся животов — обе девушки были на поздней стадии беременности и явно должны были со дня на день родить.
Маленький частный гарем? Обитательницы — почти дети. Ну и вкусы у этих Сынов. А что станет с маленькими Сынами Аона, готовыми появиться на свет? Вырастут в стенах ДжиПайндру и пополнят армию Верных? Неплохой источник будущих фанатиков Аона. С детства обученные и напичканные догмами, они станут верными слугами бога.
Обе девушки едва взглянули на вошедших. Их внимание привлекала еда. Карлик поставил свой поднос на один из низеньких столиков. Ренилл также избавился от груза. В мгновенье ока девушки сорвались с кушеток, бросились к столам и упали перед ними на колени. Не замечая положенных на каждый поднос ножиков-йиштр, они руками хватали еду. Девушки ели жадно, однако не похоже было, чтобы их морили голодом. Из набитых ротиков вырывалось слабое довольное мычание.
Молодые зверушки, лишенные человеческой речи, — подумал Ренилл, но как раз в этот момент одна из девушек подняла головку и заметила:
— Хорошо.
Ее подружка, кивнув, подтвердила:
— Хорошо. Вкусно.
И обе хором возгласили:
— Славен Исток и Предел! 
Жевание и мычание продолжалось.
Карлик сновал по комнате, взбивая подушки, разглаживая драпировки, смахивая невидимые пылинки со светильников. Покончив с хозяйственными хлопотами, он вернулся к двери, остановился и склонился перед обитательницами комнатушки так же низко, как перед образом самого Отца. Ренилл повторил его движение.
Девушки хихикнули. Одна ткнула подружку локтем под ребра, и хихиканье стало громче: довольно приятный звук, но немного странный, словно за отсутствием образца девочки изобрели собственною версию человеческого смеха.
Двое мужчин покинули комнату, и карлик задвинул засов на двери. Ренилл подавил порыв заговорить. Не стоит ни задавать вопросы, ни звенеть — бесполезно. Они вернулись в столовую к скудному ужину, затем последовала медитация, затем чистка уборных во внутреннем дворе, затем…
Весь вечер он сохранял бесстрастную сосредоточенность, которой требовала его роль. За выражением каменного спокойствия бурлили мысли. Две юные девушки, пленницы в роскошной тюрьме. Их ребяческое хихиканье, не свойственное ни несчастным пленницам, ни мрачному жречеству Аона-отца. Раздутые животы. Работа КриНаида? Других? Может, все высшие жрецы пользуются ими по очереди? И, наконец, их голоса. Звонкие, высокие, детские — но все же наверняка способные ответить на несколько вопросов.
Беседу, однако, придется отложить. Ночью он лежал на подстилке под горящим взглядом Аона. От этого взгляда некуда было деться. Отец всевидящ и всеведущ. Его присутствие ощутимо в каждом уголке храма…
Ренилл тряхнул головой, отгоняя суеверные фантазии. Насекомые. Светящиеся насекомые, живущие в пустотах за лепной маской, испускают холодный свет. Только и всего.
Разозлившись на себя, он поднялся и пробрался к двери, обходя тела неофитов, казавшихся умершими для мира. А все-таки когда он подходил к двери, по затылку пробежали мурашки, и Ренилл явственнее, чем прежде, ощутил тяжесть невидимого взгляда. Воображение разыгралось? Он двигался быстро, не скрываясь — направился к уборным во внутреннем дворе: простейшее объяснение ночной прогулки, и все же он с трудом избегал искушения пригибаться и украдкой пробегать по коридорам.
Первый раз он решился покинуть спальню до рассвета. Ночной ДжиПайндру совершенно не походил на дневной. Исчезли кропотливые неофиты, отскребающие стены, надраивающие пол, вылизывающие священные статуи. Вместо них по переходам скользили завернутые в плащи тени, подобные той, что ввела его в храм. Днем их не было видно. Может быть, отсыпались. Теперь же они мелькали повсюду, в молчании стремясь к неведомым целям.
Рениллу казалось, что все взгляды направлены на него. Головы в капюшонах поворачивались ему вслед. Этой ночью не удастся незаметно побродить по храму.
А когда же? 
Дни проходят, а он еще ничего не узнал.
Когда? 
Только не этой ночью.
Во дворе было пусто. В черном небе над головой повисла Нуумани — небесная танцовщица — и кроме нее, никого. Ренилл воспользовался случаем попробовать несколько дверей, открывающихся в стенах двора. Все заперты.
Обратно в спальню, в храп неофитов, под взгляд Отца… Еще одна бесплодная ночь. И бессонная. До рассвета он так и не сомкнул глаз. Верные зашевелились и затянули Великий гимн. Ренилл, не задумываясь, повторял слова — он успел выучить назубок каждый слог.
Таинственное сообщение: Да будет ведомо всем, что Обновление близко.  Сыны Аона сияют счастьем.
Обновление?
Обычные утренние назначения: многие жесты уже понятны. Этим утром на кухню, чистить храмовых гекконов. Потом очищать от водорослей кувшины для воды. Потом — открывается внутренняя дверца, безмолвный приказ и два прибора на одном подносе, который он должен отнести беременным одалискам. На этот раз один. Наконец.
Он пошел.
Сегодня девушки были наряжены в яркие шелка алого и ядовито-зеленого цвета с золотой оторочкой. Детские личики блестят под толстым слоем пудры и румян.
Две головки повернулись навстречу Рениллу. Две пары обведенных углем глаз блеснули радостью при виде еды. Едва он поставил поднос, как девушки метнулись к столу. Взволнованно бормоча и причмокивая, набросились на еду. Пару минут Ренилл занимался наведением порядка в комнате, а потом просто стоял, глядя на девушек. Когда их челюсти стали двигаться помедленнее, Ренилл заговорил:
— Почтенные дамы, все ли вам по вкусу?
Обе девушки повернулись и уставились на него. Ротики оторопело раскрылись. Мычание и повизгивание стихло. Похоже, он первый человек, заговоривший с ними. Ренилл повторил вопрос, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово. Лица не дрогнули, и Ренилл задумался, понимают ли они его? Может, нужен другой диалект? Да нет, он же слышал в прошлый раз, как они говорили по-кандерулезски.
Девушки переглянулись и снова уставились на него.
— А? — спросила одна.
— Еда, почтенные дамы. Нравится?
— Еда. Хорошо, — отозвалась девушка в красном.
— Вкусно, хорошо, — согласилась одетая в зеленое.
— Славен Исток!  — в один голос. Впечатляющий прогресс.
— Как вас зовут, почтенные? — осторожно поинтересовался Ренилл.
Вопрос их явно озадачил. Два младенческих лобика задумчиво наморщились.
— Как вас называть? — поправился Ренилл. Они надолго задумались.
— Избранная, — наконец ответила красная.
— Блаженный Сосуд, — зеленая прижала ладонь к животу.
Он вообразил уже, что вытащил из них имена, когда красная так же приложила ладонь к животу и повторила:
— Блаженный Сосуд.
Одна избранная, два блаженных сосуда. Маловразумительно.
— Давно ли вы здесь? — спросил Ренилл. Они выпучили глаза, явно не понимая.
— Здесь, — поразмыслив, откликнулась красная. — Хорошо. Возлюбленные Отца.
— Избранные, — объявила зеленая девушка. Так. Две избранные.
— Славен Исток. 
Он начал подозревать, что девицы умственно отсталые. И явно не страдают в заключении, а может, и не считают себя пленницами.
— Откуда вы? — сделал он новую попытку.
— Снизу.
— Снизу?
— Были внизу. С Избранными.
— И где же это?
Пустые взгляды. Глаза бессмысленно скользят по комнате. Новизна попытки общения быстро истощилась, и они стали рассеяны. Но была еще одна тема, которая должна была их заинтересовать.
— Детки…— предположил Ренилл.
— А?..
— Детки… — Он изобразил, будто качает на руках младенца, потом показал на вздувшийся живот одной из девушек. — Детки. Скоро.
— Слава Истоку. 
Припев становился утомительным.
— Слава. — Сдерживая раздражение, Ренилл почтительно приложился губами к уштре. — А кто счастливый отец?
— Слава Ему. 
— Кто отец?
— Он Исток и Предел,  — в один голос затянули девушки.
— И сын его Первый Жрец КриНаид. — Ренилл излучал лихорадочное благоговение.
— КриНаид-сын…
— …навещал вас здесь? — поинтересовался Ренилл.
— Здесь, — просветила его первая девушка. — Хорошо.
— Избранные, — объявила вторая.
— Слава Истоку! 
Круг замкнулся. Разговор ничего не даст, к тому же небезопасен. Неофиту не положено задавать вопросы, и в любом случае ясно, что головки Избранных совершенно пусты. С поклоном удалившись, Ренилл оставил их спокойно доедать обед.
Коридоры пустовали. Это был один из многих часов, отданных молитве, и Сыны Аона собрались сейчас на внутреннем дворе храма. Его отсутствие среди такого множества молящихся могло пройти незамеченным. Могло.
Шаря глазами по коридору, Ренилл продвигался вперед. Низкий круглый потолок, пустые стены, красные светильники. На что тут смотреть, и что, вообще говоря, он высматривает? Слева обитая железными полосами дверь. Заперта. Прямо впереди Т-образная развилка и узкая каменная лестница, ведущая вверх, в неизвестность. Под лестницей глубокая ниша, занятая причудливым изображением Аона-отца. Статуя, отметил про себя Ренилл, нуждается в хорошей чистке. Он уже и думает как неофит. Сверху донеслись голоса и шаги. Нельзя было позволить, чтобы его застали глазеющим на диковинки храма.
Ренилл шмыгнул в нишу и притаился за статуей. Голоса спустились, приблизились, снова затихли вдали. Он выглянул из тайника. Коридор был пуст, но Ренилл боялся рисковать, спиной ощущая звенящий холодок. Знакомое чувство уставившегося в спину взгляда, слишком сильное, чтобы оставить его без внимания. Чудится? Или взгляд Отца?
Углубление, выбранное им в качестве укрытия, оказалось глубже, чем он предполагал. Протянутая рука не коснулась дальней стены. Боковые стены терялись в тени, поросли нитями грибницы. Пусто — решил Ренилл, и тут его рука ухватила человеческий локоть. Маленький, теплый, живой. Владелец руки с визгом отпрянул в сторону. Ренилл подавил порыв сделать то же самое, но сердце заколотилось сильней, и пальцы невольно сжались. Невидимый пленник яростно отбивался. Острые зубы вонзились ему в предплечье, и у Ренилла вырвалось совершенно «несыновнее» проклятие. Борьба продолжалась, пока ему не удалось поймать оба запястья, такие тонкие, что он легко обхватил их одной рукой. Невидимый обмяк.
Ренилл подтащил пленника вперед, к свету. Красное сияние из коридора осветило маленькое острое личико, немытые черные волосы, тонкую фигурку. Девочка, авескийка, лет двенадцати-тринадцати. Тело под доходящей до колен туникой только начало оформляться. Она глядела на него снизу вверх испуганными, но удивительно задорными глазищами.
— Ты скажешь — я скажу, — заявила она с ребяческой угрозой в голосе. Выговор зулайсанского городского дна.
— Что ты скажешь? — Ренилл невольно понизил голос до шепота.
— Ты с Блаженными Сосудами. Я слышала, за дверью. Ты там с ними. Вопросы. Разговоры. Запрещено. Ты скажешь, что видел, я скажу, что слышала. Можешь поверить.
— Что я видел?
— Меня. Здесь. Поймают — сунут обратно.
— Куда «обратно»?
— Вниз. Где Избранные. Внизу. Ты знаешь.
— Внизу?
— Внизу, внизу… Сын Аона — птица попугай?
— Туда, откуда Блаженные Сосуды? О чем говорили эти две девушки?
— Эти! — Девочка наморщила нос. — Глупые. Всегда здесь, всю жизнь, ничего не знают. Не то что я! Я помню.
— Что помнишь?
— Что снаружи. Улицы. Люди. Фози. Продавцы юкки. Помню, что раньше было. Не то что эти глупые коровы-йахдш-ш. Ты меня отпусти. Больно.
— Извиняюсь, молодая особа. — Он немного разжал пальцы. — Не убежишь?
— Не убегу. Я тебя не боюсь. Слыхал? Ты скажешь про меня, я скажу про тебя!
— Слыхал. — Ренилл выпустил девочку.
— А-ах. Так лучшей. — Она уселась, растирая запястья. — Может, я немножко соврала. Может, когда ты меня схватил в темноте, я очень испугалась. Но теперь-то нет. Теперь, я думаю, пусть кто другой боится.
— Пусть. Как тебя зовут, малышка?
— Раньше звали Чара. Там, раньше. Теперь, здесь, зовут Избранная. Но я помню. Чара.
— Раньше — это когда было? Когда ты была там, где фози и продавцы юкки?
— Давно-давно.
— А долго ты была внизу, с Избранными?
— Долго-долго, с тупыми Избранными. Они ничего не знают. Только «Слава Истоку»  и все. Потом — здесь. Дни и ночи — я здесь. Нет еды. Крошки, два, может, три раза. У тебя есть еда?
— С собой нет, но…
— Ты носишь еду Блаженным Сосудам. У них в головах сало! Может, они что-нибудь оставят?
— Как захотят боги.
— Ты дашь мне остатки?
— Если смогу. Ты говоришь, здесь где-то есть и другие девочки… Избранные?
— Иногда много, иногда мало. Сейчас много. Внизу, там. Ты  знаешь.
— Нет. Я здесь чужой.
— Кухню знаешь?
—Да.
— Ходишь в кухню?
— Иногда.
— Возьмешь хлеба? Принесешь мне?
— Что же, они тебя не кормили? Там, внизу?
— Хлеб. Каша. Всякое. Дважды в день.
— Тогда почему тебе не вернуться?
— Нет! — Она замотала головой, рассыпав спутанные кудряшки. — Никогда не вернусь.
— Несомненно, жрецы развратили тебя. Состояние этих двух «блаженных сосудов» говорит само за себя.
— Что такое «развратили»? Когда приходит срок, Сам Отец нисходит к Избранной, и ее Восславляют, и она «Блаженный сосуд» для Его дитяти. А потом — Обновление!
— Сам Отец? Обновление?
— Точь-в-точь попугай. Какой Сын Аона в ДжиПайндру этого не знает?
— Новичок. Значит, ты сбежала, потому что не хочешь носить ребенка Отца?
— Мой срок уже скоро. Я становлюсь женщиной, и они все знают. Шепчутся, и показывают, и говорят: «Скоро». Тупые коровы. Но они правы. Они думают, я рада, но я не такая, как они. Я помню,  как было раньше. Продавцы юкки. Я не хочу быть Блаженным Сосудом. Я сбежала.
— Что ж ты не сбежала из ДжиПайндру?
— У всех дверей Сыны Аона. День и ночь.
— А если выберешься, куда ты пойдешь? У тебя есть семья в ЗуЛайсе?
— Три брата, пять сестер. Еды мало, вот мать меня и продала храмовым жрецам.
Продали ребенка. Лишний рот в семье. С точки зрения вонарца — отвратительно, но в Авескии это обычное дело. И не худший выход, существуют и менее аппетитные способы избавиться от лишнего младенца. Если не находится покупателя, новорожденных девочек зачастую просто топят. «Избранным» в ДжиПайндру хоть еда и кров обеспечены. И все же… принуждение к соитию… практически рабство — в наше считающееся просвещенным время…
— А есть еще Избранные вроде тебя, которые хотели бы сбежать? — спросил Ренилл.
— Зачем птица-попугай такие глупости спрашивает? Чего он хочет?
— Знания.
— Тогда пусть молится или платит. Плати!
— У меня только несколько мелких монет…
— Ах, что я с ними буду делать, здесь-то? Еду. Принеси еды. Сюда. Тогда отвечу.
— Сын Аона желает накормить голодную, но это труднее, чем она полагает.
— Ничего, Попугай. Что-нибудь придумаешь! — Черные глаза блеснули. — А то я с ума схожу от голода. Сойду с ума, побегу к жрецам, стану выпрашивать у них хлеб. Скажу, о чем Сын Аона говорил с Блаженными Сосудами. Скажу, что он спрашивает. Лучше, если она не такая голодная.
— Намного лучше. Тогда жди меня здесь после заката. Я постараюсь что-нибудь придумать.

Наблюдения предыдущих дней навели его на мысль. К вечеру, когда хлопок ладоней жреца освободил неофитов, застывших в ритуальных позах, Ренилл остался на месте. Он скорчился перед одним из многоруких изображений Отца, примерно так же, как склонялся у подножия огромной статуи во дворе храма. И опять, как и тогда, каменная неподвижность, говорившая о самозабвенном поклонении, вызвала почтение Верных. Никто не решился потревожить замершего в позе самоотречения Сына Аона, и когда неофиты разошлись по работам, Ренилл снова остался, вжимаясь лбом в камень.
Проходили часы. Ренилл дремал, не меняя позы. Наконец процессия жрецов, потянувшаяся к трапезной, сообщила ему, что настал час заката. Чья-то рука осыпала его розовыми лепестками. Размеренные шаги затихли вдали. Ренилл не шевелился. Стихло доносившееся издалека пение, и ДжиПайндру погрузился в тишину. Загорелись красные огоньки, и только тогда он поднялся и заковылял прочь — припадок благочестия прошел.
Он прошел через храм без приключений. Если невидимые глаза и следили за его продвижением, то сам он не видел ни души. Вверх по лестнице на второй этаж он взлетел как во сне. По коридору к нише под лестницей, к этому вороненку — Избранной, которая еще помнит свое имя. Дождалась ли она его?
Чара — назвала она себя.
Девочка оказалась там, где Ренилл оставил ее. Скорей всего, она пряталась там весь день. Протиснувшись за стерегущую вход статую, Ренилл услышал частое, прерывистое дыхание, а потом голос:
— Попугай. Ты принес еду?
— Лепешку. И немного физалий… Я понимаю, мало, но больше я не мог утащить, не…
— Давай!
— Где твоя рука? У попугая глаза не совиные.
— Вот! — Она подползла поближе на четвереньках, и случайный луч упал на ее лицо, заставив глаза вспыхнуть красными огоньками. — Давай же!
Ренилл протянул украденные на кухне объедки в ту сторону, где только что мелькнули огоньки глаз, и почувствовал, как кусочки выхватили у него из руки. Девочка лихорадочно заглатывала пищу, испуская в промежутках звериное ворчание. Глаза привыкли к темноте, и Ренилл видел ее — открытый рот набит хлебом, челюсти работают… Бедолага.
Он ожидал, что девочка съест все до последней крошки, но она удивила его. Когда чавканье и ворчание наконец смолкли, осталась еще пара физалий. Девочка запихнула их в карман и подняла глаза, встретив его вопросительный взгляд.
— На потом, — объяснила Чара.
— Ешь, детка. Я придумаю, как раздобыть для тебя еще.
— Может, раздобудешь, может, нет. Пока оставлю.
— Пока… А что будет завтра? А послезавтра? Не можешь же ты вечно жить так?
— Вечно жить никто не может. Так что это все равно.
— Не все равно. Ты можешь выбраться отсюда.
— Какой он мудрый, этот Попугай! Может, из его клюва чирикают сами боги? Он говорит, я могу выбраться отсюда, пройдя мимо Сынов Аона. Он все знает, да?
— Может, я сумею тебе помочь.
— Принесешь еще лепешку?
— Еще лучше.
— Лучше ничего нет.
— Есть город за стенами ДжиПайндру. Солнечный свет, свобода. Продавцы юкки.
— Попугай поет, как певчая птичка. Так чудесно!
— Дочь сомнения!
— Сын невежества!
— Верно. Недостойный ожидает, что Чара просветит его. Она поела. Согласится ли она поделиться знаниями?
— Мы же договорились. Спрашивай!
— Хорошо. Скажи мне — ты, когда сбежала, много бродила по храму?
— Всюду!
— Где именно?
— Наверху. Внизу. Посредине. Всюду. — Девочка беззаботно взмахнула руками. — Жрецы, они меня не видят. Я как воздух. Как тень. Хожу, где хочу.
Только не в кухню, малышка?  Вслух он заметил только:
— Ты можешь тогда рассказать мне, что видела.
— Почему Попугай спрашивает меня? Почему не спросит у своих братьев? Что это за Сын Аона?
— Помнишь, мы договорились? Попугай задает вопросы. Чара отвечает.
— Правда. Ладно, слушай. Наверху — жрецы, настоящие  жрецы, которые Знают. Не такие, как Попугай — чтоб лизать статуи, скрести полы и кормить хидри. Там, наверху, они ходят по ночам и разговаривают. Не работают.
— О чем разговаривают?
— Чара много слов не расслышала. Болтают об Отце, об его… — она поискала слово, — …о торжестве. Да, так, о торжестве. Мне дела нет. Там, наверху, хорошая еда, но мне не досталось ни крошки:
— Что они говорили о торжестве Отца?
— Всякое. — Девочка пожала плечами. — Болтают, как мартышки. Некоторые. Но вивури — те мало говорят.
Вивури… Фанатичные жрецы-убийцы, названные так потому, что их оружием с древности служили смертоносные маленькие ящерицы-вивуры. Крылатые грациозные рептилии, вооруженные убийственным ядом и повинующиеся командам хозяина. Хорошо обученные вивуры среди авескийских знатоков считались неотразимым оружием. Вонарцы не верят в рассказы о тесной связи между крадущимися в ночи убийцами-людьми и ядовитыми рептилиями. Да и само существование жрецов-убийц западные скептики подвергали сомнению. Кажется, напрасно.
— Сколько наверху вивури? — спросил Ренилл.
— Ах… — Снова пожала плечами малышка. — Десять, может, двенадцать. Кто знает? Приходят, уходят, играют в поцелуйчики с летучими ящерками. Они меня не видят, я — как призрак!
— Не сомневаюсь. Что еще видела призрачная Чара?
— Наверху — мало. Дальше середина, жрецы-рабы, как Попугай. Чистят горшки — молятся, наполнят светильники — молятся. Это ты знаешь.
— А внизу?
— Внизу много чего. Избранные, Восславление, Собрание, Мудрость, Святыня. Там в скалах ходы, и потом…
— Помедленнее, детка. Объясни эти тайны.
— Избранные — ты уже знаешь. Ждут внизу. Приходит срок, к ним является Отец. Где они встречаются — это Восславление, а потом они — Блаженные Сосуды. Толстые коровы-йахдини, готовые разродиться. Ты знаешь.
— А остальное? Собрание, Мудрость, Святыня?
— Собрание — большущая комната, там происходит Обновление. Мудрость — волшебное место, старые свитки в ящиках, гадкие картинки на стенах. А Святыня — в самом низу. Я туда не хожу. Запрещено. Туда нельзя. Но иногда там голоса.
— Чьи голоса?
Девочка беспокойно передернула плечами.
— Что они говорят? — настаивал Ренилл.
— Я не хотела слушать.
— Почему?
— Не хотела. — Она сидела, крепко обхватив коленки и спрятав лицо.
— Понятно. — Ренилл почувствовал, что если он не оставит эту тему, девочка бросится бежать. — А ты когда-нибудь видела первого жреца, КриНаида-сына?
— Нет.
— Значит, его нет в ДжиПайндру. Может, КриНаида просто не существует. — Он бы с удовольствием сообщил эту новость во Труниру.
—КриНаид здесь. Настоящий. Я его не видела, но слышала кое-что из-за двери. Слышала, как он посылал вивури в дом астромага по имени… по имени…
— Кидришу Крылатый?
— Да. А вивури, они говорили: «Твоя воля, Первый Жрец». КриНаид настоящий. Можешь поверить.
— Верю. — Первый раз он узнал что-то новое, притом достаточно ценные сведения, подтверждающие связь Сынов с недавними политическими убийствами. Одного этого хватит, чтобы оправдать вмешательство Вонара; тщательный обыск храма, арест нескольких жрецов, в том числе и таинственного КриНаида, и пристальное наблюдение за Деятельностью ВайПрадхов.
Однако девочка может знать больше.
— Что такое Обновление? — спросил Ренилл.
— Обновление — ритуал чистейшего и высочайшего поклонения, когда Блаженные Сосуды приносят отцу драгоценнейший из всех даров, тем возносясь к сияющему покою, который есть единение с бесконечностью. Исток и Предел поглощает их, и круг замыкается. Слава Истоку, — заученно продекламировала Чара.
— Этому они учат Избранных там, внизу?
— Каждый день.
— Ты отлично выучила урок, детка, но можешь ли ты объяснить, что все это значит?
— Зачем? Ты думаешь, я глупая?
— Ничуть! Я ищу твоей мудрости. Что это за «драгоценнейший дар», о котором ты сказала? Какой «круг» замыкается? Что происходит на церемонии Обновления, и появляется ли там Первый жрец КриНаид?
— Сыны Аона не задают таких вопросов, никогда! Сынам Аона не нужно спрашивать. — Чара не мигая уставилась на него. — Он не жрец, не паломник. Кто же он? Скажи мне, Попугай. Сейчас же!

4

Ренилл на мгновение перестал соображать. Этот тощий крысенок видит его насквозь, и отрицать бесполезно. Придется отдаться на ее милость. Придется купить ее молчание хлебными корками. Придется не откладывая бежать из ДжиПайндру. Придется…
Мозг снова заработал. Ренилл подавил безумный порыв признаться во всем. Если на его лице и отразилось что-то, темнота должна была это скрыть. Ни к чему давать девчонке понять, что ее случайный выстрел угодил в цель.
— Чара не спрашивает Попугая. — В голосе Ренилла звучало подобающее высокомерие. — Она выполняет обещание. Иначе не будет больше ни хлеба, ни физалий. Никаких. Понятно?
— Ах! — Чара оскалила зубки.
— Чара любит вареный рис? Сдобренный земляными спикки?
Оскал исчез. Девочка кивнула.
— Она получит рис. Но сперва она расскажет, как найти КриНаида-сына.
— Зачем Попугай ищет Первого Жреца? Зачем… — поймав взгляд Ренилла, она осеклась. — Обещание. Поняла. Днем КриНаида нигде не найти. Ночью он внизу. Я иногда слышала его голос в Святыне. Не только его.
— Кто с ним был?
Молчаливое пожатие плечами.
— А ты бывала в Святыне? Девочка покачала головой.
— А знаешь, что там внутри? Опять пожатие плеч. Долгое молчание. Этой темы она явно избегает. То ли не знает, то ли боится, то ли и то, и другое. Пора сворачивать в сторону.
— Расскажи мне еще про Обновление, — попросил Ренилл.
— Обновление — ритуал чистейшего и высочайшего поклонения, когда Блаженные Сосуды приносят отцу драгоценнейший…
— Да, ты уже говорила. Что это за дар?
— Дар Обновления.
— И что же это такое?
— Это… это…— Девочка нахмурилась. — Что есть, то и есть. Нельзя говорить.
— Ты не знаешь?
— Что я, глупая?
— Конечно, нет. Однако кое-что окутано тайной и скрыто даже от глаз мудрых.
— Скрыто, точно. Ты задаешь вопросы, на которые нельзя отвечать.
— На все вопросы можно ответить, так или иначе.
— Нельзя говорить.
— А писать?
— О чем ты?
— Чара говорила о Мудрости, которая хранится внизу. О свитках в ящиках. В таких свитках иногда скрыто знание.
Она пожала плечами.
— Я хотел бы на них посмотреть, — продолжал Ренилл, — но я боюсь, что мудрость недосягаема.
— Не… что?
— Что туда не пробраться. Ничтожный не знает дороги. Бесспорно, это место охраняется.
— Иногда там жрецы. Иногда нет. Я  знаю, когда. Я  знаю, где. Я  хожу, куда хочу. Как тень, как призрак.
— Может Чара показать мне дорогу?
— Я проведу тебя прямо в Мудрость. Проведу мимо жрецов, я смеюсь над ними. Но только ты принеси еще хлеба. И риса со спикки. Ладно?
— Договорились.
— Тогда слушай. Когда те, что в плащах, уйдут наверх, тогда и пойдем. Это скоро. Пока мы ждем.
Ренилл поразмыслил. Уже поздно. К этому времени неофиты собираются в спальне. Если его отсутствие и заметили, то могли решить, что он так и остался перед статуей. Такая возможность исследовать ДжиПайндру может не повториться.
— Ждем. — Согласился он.
Некоторое время они сидели, притаившись, пока по коридору проходили жрецы. Даже шепот мог их выдать. Ренилл рассматривал свою новую приятельницу. Она достала из кармашка одну физалию и слопала ее с кожурой и косточками. Как видно, поверила, что он принесет еще. В некотором роде достижение.
Воздух был тяжелым и душным. Молчание давило. В великой тишине камень стен пульсировал присутствием чуждой жизни.
Чуждой жизни? Красиво звучит. У него от всех этих Великих Гимнов и Самоотречений начинается размягчение мозгов!
Минуты тянулись в тишине. Потом послышалась размеренная поступь, и к нише приблизилась безмолвная процессия. Из тайника Рениллу видны были широкие полы плащей. Шесть или восемь закутанных фигур. Шаги простучали по каменной лестнице, и снова все затихло.
— Пора, — еле слышно шепнула Чара. — Как тень, как призрак.
— Куда?
— За мной. Я  поведу.
Она бесшумно скользнула мимо статуи и свернула в коридор. Ренилл последовал за ней. Девочка уже обогнала его на несколько шагов: тонкая неуловимая фигурка, скользящая в красноватом полумраке. Она провела его по проходу к узкой, скользкой от плесени лестнице, которую освещали своим призрачным светом хидри в тонких плетеных клеточках. Отсыревшие стены поросли грибами. Вниз по лестнице в низкую сумрачную галерею, совершенно незнакомую Рениллу. Здесь Чара вдруг застыла перед темным лестничным пролетом, прижалась к стене, жестом приказав ему сделать то же самое. Мгновенье спустя из бокового прохода выступили темные фигуры, пересекли галерею и исчезли под аркой на другой стороне.
В бок Рениллу воткнулся острый локоток. Он обернулся и встретил торжествующий взгляд Чары.
— Я знаю храм,  — одними губами прошептала она.
При всем желании Ренилл не сумел скрыть улыбку — и опять выдал себя. Да все равно — она и так чувствовала фальшь.
Девочка, как видно, определила, что путь свободен, и пулей выскочила из-под лестницы. Ренилл вслед за ней пробежал по галерее за угол и свернул в короткий тупик, оканчивающийся огромной маской Аона-отца. Стилизованный каменный лик занимал всю стену. Глаза — пустые черные дыры. Огромный разинутый рот, вероятно, служил дверью. Длинный каменный язык изображал дорожку к отверстию рта.
Исключительно негостеприимный вход. Однако Чара, не задумываясь, взбежала по языку, и Рениллу оставалось либо довериться ей, либо поворачивать обратно. Девочка уже исчезла в темноте, заживо поглощенная Отцом.
Ренилл поднялся следом по каменной дорожке языка и, пригнувшись, нырнул в пасть Аона.
Он почти ожидал услышать чавканье сомкнувшихся губ.
Однако в тишине прозвучал только тончайший шепот:
— Сюда!
В пасти Аона оказалось не так уж темно. Пульсирующий тусклый хидриши.  Ренилл стоял на маленькой площадке. Тонкий силуэт Чары темнел напротив следующего лестничного пролета. Поняв, что Ренилл увидел ее, девочка начала спускаться.
Вниз, в глубину, где воздух подземелья пропах грибницей и отягощен веками.
Ни звука. Ни вздоха. Неподвижный мертвый воздух. То, что Чара назвала «внизу».
Они оказались уже глубоко под землей, и проходы, по которым они шли, были высечены в толще скалы: какими орудиями, Ренилл не мог угадать. Стены переливались блестящими волнами, настолько натуральными, что проходя, он невольно коснулся гладкой поверхности, убеждая себя, что это камень, а не жидкость. Казалось, здесь мгновенно застыла жидкая лава, и он бы не сомневался, что тоннель создан природой, если бы природа могла создавать прямые, словно по линейке проложенные линии. Чудо строительного искусства, явно превосходящее возможности древних, да и современных авескийцев.
Разумного объяснения отыскать не удавалось.
Свет хидри был слабым и зыбким. Хрупкая тень Чары то и дело растворялась, теряясь в более глубоких тенях. Она дошла до поворота, проложенного под безупречно прямым углом, потом свернула еще раз. Слева в стене виднелась запертая на засов дверь. Чара с презрением ткнула в нее пальцем.
— Избранные, — объявила она.
Ренилл задержался, прислушиваясь, но не уловил ни шепота, ни звука. Должно быть, блаженные обитательницы спали.
— Некогда возиться с коровами-йахдини! Сюда! —  Чара дернула его за рукав.
Он позволил девочке оттащить себя от двери. Жидкие стены текли дальше. Еще одна дверь и пояснение Чары:
— Собрание.
Вдоль по коридору, поворот точно на девяносто градусов, арка.
— Восславление.
Странный вход. Неровные плавные очертания; волнистая поверхность с намеком на свечение по краям. Если присматриваться, кружится голова. И чувствуется легкая тошнота.
— Некогда, — Чара теребила его за рукав. — Идем.
Новая лестница вниз, на этот раз всего несколько ступеней. Мутный застоявшийся воздух. Слабые мерцающие огоньки. И прямо перед ним глубоко врезанная в полированный камень низкая, тяжелая деревянная дверь, древняя и изъеденная червями.
— Мудрость, — сказала Чара. —  Надписи. Картинки. Есть нечего.
Она застыла в странной позе. Вполоборота к нему, спиной к черным теням, окутывающим конец короткой галереи. Прямые плечи напряжены, руки туго сплетены.
За ее спиной, почти теряясь в темноте, таилась черное пятно — еще один проход?
— Что там? — указал Ренилл.
— Святыня. — Чара не обернулась.
— Для чего она? Что там внутри?
— Некогда. Забудь Святыню. — Ее пальчики впились ему в локоть. — Ты хотел свитки? Иди в Мудрость. Быстрей! У тебя пол времени молитвы, потом придут жрецы и посадят Попугая в клетку.
«Полвремени молитвы»… Минут сорок. Она права, надо поторапливаться. Ренилл, ожидая сопротивления, нажал на тяжелую дверь. Она подалась при первом прикосновении, распахнувшись с тихим скрипом. За порогом — ровный свет, ярче, чем хидриши. 
— Я стукну в дверь — ты сразу выходи, — предупредила Чара. — Слыхал? Сразу!
Ренилл коротко кивнул и вошел в Мудрость, беззвучно закрыв за собой дверь.
Попытался окинуть помещение взглядом. Маленькая камера без окон, дышащая древностью. На гладких стенах теснятся яркие, почти сияющие изображения. Не мозаика, не глазурь и не эмаль. Он не мог понять, чем достигнуто это свечение, но картины действительно светились.  Их приглушенный свет и освещал камеру. Подсвеченные сзади витражи? Ренилл присмотрелся. Нет, не стекло. Светящиеся краски, каких он ни разу не видел. А сами изображения? Чара назвала их гадкими, но в них была красота, только совершенно чуждая человеку. Может быть, это и вызвало испуг девочки. Картины широкой полосой охватывали все четыре стены. Искаженные, но несомненно человеческие фигуры перемежались сияющими неопределенными пятнами. Видимо, здесь изображалась какая-то легенда, но ее содержание для Ренилла осталось тайной.
Он принялся изучать стены. Некоторые из человеческих фигур явно были женщинами, причем беременными, с тяжелыми грудями и большими животами. Богини плодородия? Одна из таких богинь или женщин, отличающаяся пышными волосами, повторялась снова и снова. Сначала легкая, хотя и сладострастная фигурка. Дальше она же в желтом одеянии купается в неземном свете. Снова она, безмятежная, с изуродованной, отягощенной плодом фигурой. И в конце: она, окруженная прислужниками, огромное чрево разверзнуто, внутри видна крошечная фигурка, сияние, то ли озаряющее ее, то ли исходящее изнутри. Дальше мать исчезла, осталось только изображение младенца, купающегося в пламени. И наконец все теряется в великом сиянии. Несомненно, картины передают содержание некого мифа, но смысл его остается темен.
Чара была права. Несмотря на угрожающую красоту, в картинах было что-то, внушающее отвращение.
Лучше сосредоточиться на записях. В центре камеры поднималась массивная каменная колонна, вертикальная поверхность которой была испещрена глубокими нишами, заполненными свитками — множеством свитков. Слишком много, чтобы можно было просмотреть их за такое короткое время.
Ренилл наугад вынул один свиток. Толстая волокнистая бумага хрустела под пальцами. Четко выделялись чернильные буквы. Не такая уж древность. Развернув свиток, он пробежал глазами содержание. Современное кандерулезское письмо, отчетливый почерк писца. Дата в верхнем правом углу: три года назад. Короткие фразы, записанные столбцом.
Одна мера проса. Медная миска, —  читал он. — Двадцать пять плодов мыльного дерева. Деревянный поднос. Три плетеных хлебца, каждый с запеченным в нем цинну, принесенные в дар Отцу. 
Очевидно, жрецы Отца дотошно подсчитывали каждую миску зерна или орехов, оставленных верующими у подножия статуи во внешнем дворе. Неинтересно.
Возвратив свиток на место, Ренилл заметил, что несколько ниш окаймляет резной каменный поребрик. Что-то особо ценное? Склонившись почти к самому полу, Ренилл извлек темный пожелтевший документ, осторожно развернул его. Выведенные сепией буквы, причудливый размашистый почерк. Язык незнакомый. Близок к кандерулезскому, с первого взгляда определил Ренилл, но непонятный. Бесполезно. Он положил свиток на место и взял другой.
Кажется, еще более древний. Темный, ветхий, изорванный по краям. Бумага от времени стала настолько хрупкой, что он едва решился осторожно развернуть ее. Несмотря на все предосторожности, на пол посыпался дождь бумажных хлопьев. Вылинявшие корявые буквы. И язык, на сей раз древний кандерулезский, от которого произошел современный и несколько родственных ему диалектов. Ренилл кое-как читал на нем.
Описание событий, случившихся после возведения ДжиПайндру, Крепости Богов, в городе ЗуЛайса, записанные в Год Великого Пламени рукой Фаида, Сына Отца, писца в храме… 
Дальше шел перечень невразумительных титулов или должностей. Пропустив несколько строк, Ренилл с трудом разобрал:
Следующий год принес Отцу утомление. Труд Его был тяжек, а дух нашего несовершенного мира не мог питать Его божественную мощь, и наконец Он взалкал…  концентрата? эссенции? очищенного вещества? Не подобрать перевода… Ирруле, Страны богов. 
Врата между…  пространствами? мирами? вселенными? реальностями?.. были закрыты. Воля Аона-отца могла бы отверзнуть врата, и все же Он, в милосердии своем, удержал свою руку. Ибо мог ли Он покинуть уверовавших в Него? Без Его покровительства род людской обречен был на гибель, и Он ведал это, как ведает все. И тогда Он наконец решил.  ..вырастить? ввести? возжечь? породить?… материю Ирруле во вселенной людей, ибо и это было Ему подвластно. Призвав своего Первенца, КриНаида-сына, Аон-отец объявил волю свою, и КриНаид впервые покинул храм. 
Дальше шло беглое и довольно невнятное описание подвигов полубожественного юного КриИаида в мире Людей, завершающееся победным возвращением его в ДжиПайндру с дюжиной женщин. Те Избранные, вознесенные превыше всех женщин, кроме одной матери-Бадипраяд… Кого-кого?..
…Были первыми среди подобных себе, осененные благостью божества. Отец явил себя им, и в миг  …славы? соития? перехода?.. возжег в них искру пламени Ирруле. И двенадцать блаженных сосудов ожидали…  Большой пробел в тексте. Древние чернила вылиняли и исчезли. Через несколько строк можно было прочитать…
…Отдали свое бремя, принеся драгоценнейший из даров. Отец принял его, поглотил, и тем был обновлен в мощи и…  божественном огне? сияющей силе? волшебном свете?
Следующий абзац совершенно непонятен, сплошные незнакомые архаизмы. Опять упоминается Ирруле, страна богов.
А дальше:
…свидетелей полноты Его победы, Он призвал к себе меньших богов, пришедших с ним из страны Ирруле, своих былых товарищей. Забывшие Долг не явились па Его зов, и потому во гневе Он отправился искать их. Они бежали в страхе перед ликом Его, и хотя Он называл имена их, ни один не отозвался. Тогда Он отверг их как робких и бессильных, лишив сияния Своей близости. 
Изгнанные меньшие боги и богини: Хрушиики, Нуумни, Арратах, Абхиадеш и прочие — удалились в холмы за стенами ЗуЛайсы, где властитель и маг, человек, известный как Ширардир Великолепный, надзирал за строительством дворца, называемого УудПрай. Говорили, что Ширардир избрал это место, ибо… 
Дальше прочитать не удалось. Вылинявшие буквы кое-как складывались в незнакомые слова. Насколько удалось понять, речь шла о том, что место было избрано по причине особого духа, или ауры, или силы, или чего-то в этом роде — которые каким-то образом способствовали человеческому волшебству. Одна фраза оказалась совершенно ясной.
Здесь, в сердце невидимого…  вихря? возмущения? разрыва?.. барьер между реальностями был тонок и легко преодолим. 
Несколько строк не читались, а потом:
…наконец выявил потребную им…  течь? прореху? слабое место?.. и сумел расширить ее, проложив тем самым путь назад в Ирруле. И за то волшебство были меньшие боги воистину благодарны Ширардиру Великолепному и поклялись в дружбе магу-человеку и детям его. Хрушиики и Нуумани помогли ему возвести дворец УудПрай, создав чудо, каких не будет более на земле. Затем меньшие боги возвратились в свой мир, оставив Аона-отца единым во славе, и врата закрылись за ними. 
И говорили, что врата между мирами сохранились и по сей день, но где они — известно лишь потомкам Ширардира из касты Лучезарных, к которым по-прежнему благоволят боги. И потому-то каста Лучезарных остается…  верна? истинна? чиста?.. — сама по себе, и дети, рожденные в ней, не нуждаются в Свидетелях Рождений или в иных свидетелях. Избранные среди прочих, потомки Ширардира сохраняют силу открыть врата и воззвать, единожды в каждом поколении, к богам Ирруле. 
Мифология. Фантазии. Легенда, позволяющая отчасти проникнуть в суть культа Аона, и тем весьма интересная для ученого. Но для дела бесполезная, ухватиться тут не за что… Ренилл вернул свиток на место в нише, задумался, выбирая следующий, но тут в дверь тихонько стукнули. Чара торопит. Пора уходить.
«Сразу!» — велела Чара. Он бросился к двери.
Увидев Ренилла, девочка безмолвно повернулась и заскользила прочь, бесшумнее тумана. Он поспешил за ней, пытаясь подражать ее легкой походке. Пройдя несколько шагов по темному проходу, Ренилл почувствовал на своей руке маленькие пальцы. Чара решительно оттянула его в тень, и оба замерли, прислушиваясь к шарканью ног жреца, проходившего на расстоянии вытянутой руки от их укрытия. Пропустив его, они прокрались дальше к лестнице, поднялись изнутри к разинутой пасти Аона и выбрались наружу, скатившись по длинному языку — пара черствых крошек, выплюнутых Отцом.
Здесь Чара замедлила шаги и, казалось, немного расслабилась. Ренилл направился было к знакомому коридору, но девочка удержала его и решилась даже шепнуть:
— Сюда! Лучше так…
Она уверенно вела его по залитым багровым сиянием лабиринтам ДжиПайндру и остановилась только перед устьем коридора, ведущего в спальню неофитов.
— Что обещала — выполнила! — Чара подняла к нему личико. — Дальше иди сам. Принеси риса со спикки. Заплати, не забудь. Ты должен.
— Верно. Но я не смогу подниматься снова к тебе, меня заметят.
— Лучше плати, Попугай. Не обмани меня! Ты должен! 
—   Я и не думал тебя обманывать. Слушай. Ты знаешь, что у основания стены в юго-западном углу двора есть камень, который можно вынуть?
— Найду. Думаешь, я глупая?
— Если я оставлю сверток с едой за этим камнем, сможешь его вытащить?
— Запросто!
— Отлично. Тогда завтра утром там будет рис.
— Смотри же, оставь.
— Не беспокойся. Но вот съешь ты этот рис, а дальше что? Как ты будешь жить? Она дернула плечиком:
— Как раньше.
— Мне это не нравится…
— Тебе-то какое дело?
— Есть дело. С завтрашнего дня почаще заглядывай за тот камень. Я, когда сумею, буду оставлять там еду.
— Поверю, когда увижу!
— Хорошо, хорошо. Только заглядывай туда.
Рениллу очень хотелось предложить этой отчаянной девчонке сбежать из ДжиПайндру. Он готов был пообещать взять ее с собой, когда уйдет сам. Но вряд ли она поймет и наверняка не поверит. Может и выдать его жрецам Аона, если решит, что ей так выгоднее. Ренилл промолчал.
— Может и загляну. Прощай, Попугай, — Чара ехидно ухмыльнулась. — Птица — не Сын Отца!
И растворилась среди теней.
Ренилл, чуть выждав, вернулся в общую спальню. Как видно, в его припадок благоговейного поклонения поверили, во всяком случае, вопросов никто не задавал. Если кто-то и приметил его возвращение — а уж наверное, тайные соглядатаи были начеку — они ничем не проявили себя. Верные, все до одного, казалось, крепко спали под бесстрастными сияющими очами Аона-отца.
Заснул и Ренилл. С утра он вернулся к размеренной скуке обычной жизни, только раз нарушив рутину, чтобы наведаться после утренней трапезы во внутренний двор и оставить влажный сверток в выемке за камнем, выдвинутым из стены. Он надеялся, что Чара не замедлит получить награду за свои старания. Даже в этот ранний час в тесном дворике было жарковато. В каменной печи еда быстро запеклась бы до твердости обожженной глины. Когда он ближе к вечеру снова проверил тайник, сверток исчез.
С тех пор Ренилл хотя бы раз в день умудрялся оставить подарок девочке: когда просто горстку риса, когда лепешку с физалисом и изюмом — хоть что-то. Он ни разу не заметил Чару, но тайник неизменно оказывался пустым уже через несколько часов, так что Ренилл догадывался, что девчонка жива, и если и не сыта, по крайней мере не умирает с голоду. Новых возможностей исследовать храм пока не представлялось. Все, что он узнал о КриНаиде-Сыне, сводилось к фантастическим легендам, найденным в свитке, С чужих слов он узнал о существовании Первого Жреца, о вивури и их причастности к убийству астромагов — но подтвердить свидетельство Чары сам не мог. Дни проходили впустую, и Ренилл начал подозревать, что напрасно теряет время. Он, в сущности, ничего не добился, и надежд на будущее было мало. Как ни унизительно признавать перед во Труниром свое поражение, но и тянуть дальше нет смысла.
Пора покинуть ДжиПайндру.
Надо только дождаться, когда его опять пошлют собирать подношения, оставленные у ног статуи Аона во внешнем дворе, и украдкой исчезнуть. Однако на следующее утро на пороге спальни появился жрец, возвестивший, что настал срок Обновления.

День, удушливо-знойный даже по авескийским меркам, прошел без происшествий. Ренилл трудился, молился и истекал потом — все как всегда. Его сотоварищи тоже жили обычной жизнью, и лица их по-прежнему оставались бесстрастными. Только легкие удары по бронзовым уштрам выдавали необычное воодушевление. Звук все усиливался, и к закату напоминал стук града по жестяной крыше.
Солнце уходило в варварской, кричащей роскоши красок. Расплескавшееся по небу сияние померкло, приняв более изысканные оттенки, и наконец исчезло совсем. Сверкание углей подернулось пеплом, который почернел, и на угольном небе показались первые звезды. Пока Сыны предавались вечерней трапезе, на небе появился узкий серп месяца. Трапеза завершилась. Обычно далее следовала вечерняя молитва и отход ко сну, но только не сегодня. Черный бархат ночи окутал мир, ослепил город и упал на храм Аона.
Сыны Отца тонкой цепочкой потянулись по освещенным адским сиянием коридорам ДжиПайндру. Ренилл покорно шагал следом за другими. По коридору к знакомой уже лестнице, вниз и вглубь, к маске Аона Отца, перекрывающей тупик.
Сыны входили в отверстый рот Отца, спускались к проходу, тянувшемуся в текучих на вид стенах. В мерцании хидриши  каменные струи казались живыми и подвижными. Мимо жилища Избранных, из-за закрытой двери которого теперь доносилось щебетанье девичьих голосов, к следующей двери, которую Чара назвала: Собрание. В эту дверь он и вошел, оказавшись в зале среди множества Сынов.
Прямоугольное помещение со сводчатым потолком в первобытном сиянии факелов внушало образ гулкой бесконечности. Ренилл не сумел оценить его истинные размеры. Три стены смутно различались среди теней, но четвертая была невидима. Ее скрывал полукруг сверкающих черных колонн. За колоннадой царила непроницаемая тьма. За ее черным занавесом зал Собрания мог простираться в бесконечность.
Полукруг колоннады охватывал возвышение, на котором виднелся предмет, напоминавший помесь алтаря с постелью: высокая каменная плита, покрытая темными тканями и засыпанная подушечками и покрывалами.
В просторном зале осталось не слишком много свободного места. Должно быть, все жрецы Отца-Аона собрались здесь. Неофиты в потертых одеждах, закутанные в мантии старшие жрецы и вивури в черных плащах с капюшонами. Их легко было узнать: на плече у каждого сидела грациозная ящерка-убийца. Хоть что-то Ренилл увидел своими глазами, хоть что-то существенное доставит во Труниру. Может быть, предстоящая церемония откроет и другие тайны?
Ренилл с удивлением заметил расставленные вдоль стен пылающие жаровни. Света от горящих углей не много, а дышать и без того было нечем. Он украдкой утирал выступающие на лбу капли пота. Скрепленная восковой пленкой черная краска на бровях по идее могла противостоять влаге, но Ренилл как-то не рвался это испытывать. От жаровен медленно расходились клубы ароматного дыма. Благовония казались тошнотворно приторными. Ренилл поневоле вдыхал их.
Последняя тонкая цепочка закутанных в мантии жрецов втянулась в дверной проем, и дверь со звоном захлопнулась. То ли один из старших жрецов подал не замеченный Рениллом знак, то ли Сыны знали ритуал наизусть —  как бы то ни было, Верные молча растянулись подковой перед возвышением. Ренилл не знал, полагается ли распределяться по рангам, и не вдаваясь в тонкости, просто занял место среди низших. Только сейчас ему бросилась в глаза огромная уштра, высеченная в каменном полу посреди зала.
Теперь он заметил знак: два служителя в капюшонах, стоявшие на концах подковы, одновременно взмахнули руками. Жрецы, словно мрачная балетная труппа, в едином порыве упали на колени, трижды коснулись лбами пола в знак безраздельной покорности и в унисон затянули бесконечные строки Великого Гимна.
Ну, это не трудно. Ренилл давно затвердил слова песнопения. По крайней мере, так он думал до сих пор. Однако сейчас слова почему-то ускользали из памяти. Фразы, строчки, целые строфы — пропали, как не бывало. Он перешел на невнятное бормотание. Голова кружилась. Вот уж не ко времени. Ренилл глубоко вдохнул, но горячий вязкий воздух только добавил мути в голове.
Бесконечные песнопения — одни знакомые, другие он слышал впервые. Ренилл старался подпевать в тон, надеясь, что огрехи останутся незамеченными. Вот вдоль рядов движется жрец в мантии (откуда он появился?), держа в руках плоское блюдо и то и дело останавливаясь, чтобы бросить щепотку порошка в запрокинутые лица Верных.
Ренилл поднял взгляд. Жрец стоял перед ним. Легкое движение кистью, и в воздухе разлетается темное облачко пыли. Какие-то споры? Растертые листья растений?
Ренилл не решился отвернуть лицо, только задержал дыхание, однако острый аромат уже проник в его ноздри. Невесомые пылинки облепили губы, и он едва совладал с искушением стереть их. Жрец перешел к следующему. Ренилл беззвучно выпустил воздух из легких. Сознание мутилось все сильнее. Он предпочитал не думать о том, что ему пришлось вдохнуть. Бросив быстрый взгляд по сторонам, он увидел, что его соседи тихо гудят, склонившись в ритуальной позе. Они не проявляли никаких признаков дурноты. Жрец с порошком на блюде уже добрался до последних в ряду. Другой жрец с таким же блюдом переходил от жаровни к жаровне, посыпая порошком угли. Дым стал гуще, тошнотворный аромат усилился, перед глазами все затуманилось, в ушах звенело.
Воздуха!  Хоть глоток. Какое счастье дышать чистым воздухом!
Голоса Сынов, все еще тянувших песнопения, звучали словно издалека. Опять повторяют Великий Гимн? Нет, уже перешли на Самоотречение. Что ж, Ренилл и его помнил, более или менее. Он забормотал себе под нос.
Ренилл уже не мог понять, сколько прошло времени. Он стоял на коленях на каменном полу от рассвета времен, бормоча вместе с другими братьями. Нет этому ни начала, ни конца. Так чудилось Рениллу, когда от благоговейного хора отделился первый пронзительный звук странной мелодии.
Он долетел из-под земли — душераздирающий голодный вопль звучал все громче, набирал силу — и вокруг алтаря-постели появились Сыны Лона, и рядом двое носилок с парой готовых разродиться девочек-подростков. Жрецы и одалиски появились откуда-то снизу. Музыканты оставались невидимыми, нестройные звенящие ноты возносились из незримых глубин.
Сильные руки перенесли девушек с носилок на алтарь, на котором обе и распростерлись в безмятежном покое. На детских личиках застыли одинаковые бессмысленные улыбки. Подведенные углем круглые глаза смотрели пустым застывшим взглядом ящериц.
Их чем-то опоили?
Эти Блаженные Сосуды и без дурмана кажутся не в себе, так что трудно сказать.
Ренилл сквозь дымку курений покосился на Сынов Аона. Те, не прерывая моления, корчились и извивались в такт музыке. Словно марионетки. Безмозглые куклы. Тут он заметил, что и его тело раскачивается в такт. Он не знал слов, но с его губ срывались бессмысленные ритмичные звуки, руки подергивались, и Ренилл ощущал движение мелких лицевых мышц, о существовании которых прежде даже не подозревал.
Он уже не владел своим телом. Марионетка, которую за невидимые веревочки дергает невидимая рука. Впервые за все время, которое провел в ДжиПайндру, Ренилл по-настоящему испугался.
Это дурманящие испарения, этот дым. Пройдет…
Уверен?
Не думать об этом сейчас.
Затуманенный взгляд вернулся к возвышению, и, Ренилл изумленно моргнул. Жрецы, окружавшие девчонок с раздутыми животами, успели исчезнуть. На помосте стояла одинокая неподвижная фигура.
Широкие черные одежды облекали тело пришельца. Золотая маска скрывала лицо. Отверстия глаз и рта были густо очерчены черным, и из них лучилось мертвенное зеленоватое сияние. Сходство с многочисленными изображениями Отца было явственным, и, конечно, преднамеренным. Но тело под темными покрывалами было, несомненно, человеческим. На груди и плечах виднелось не меньше дюжины артефактов Ирруле — ажурных пузырей, напоминающих подарок Зилура, но в отличие от него, лучащихся силой. На статуях Аона подобных украшений не водилось.
Человек, самый обычный человек, только разодет устрашающе.
А свет, льющийся изо рта и глаз?
Фокус, рассчитанный поражать суеверных простаков.
И не только их…
Обыкновенный жрец.
Нет. Тот самый  жрец!
Странный холодок подсказал Рениллу, что он наконец увидел перед собой КриНаида-сына. Волоски на запястьях встали дыбом, несмотря на жаркую духоту.
Музыка и пение достигли крещендо и смолкли. Коленопреклоненные жрецы замерли в молчании. Миг ожидания затянулся. Ожидание.
КриНаид заговорил.
При первых звуках, донесшихся из-за маски, Ренилл напрягся всем телом. Никогда еще он не слышал, чтобы такие звуки вылетали из уст человека. Голос звучал хрипло, словно говорил древний старец, но мощь его проникала в самые глубины души и гулко отдавалась под сводами, а может быть, пронзала и преграды времени и пространства.
Глупости. Он поддался внушению, словно обычный верующий. Ренилл с трудом расцепил сжатые зубы. Этот шарлатан на подмостках пользуется какой-то механикой, усиливающей и прерывающей голос. Должно быть, приспособление встроено в саму маску. Остроумно и вполне объяснимо.
Давай тогда объясни. Какое «приспособление»? 
Сейчас не время задумываться над этим. Что там говорит этот тип? Странное звучание затемняло значение самих слов. Ренилл вслушался. Не удивительно, что ему трудно уловить смысл. КриНаид говорил на древнем языке чурдишу.
Сосредоточься.
Легко сказать: перед глазами все плывет, в голове гудит, руки и ноги словно свинцом налиты. Это дым.  Трудно, но можно. Первый Жрец, или кто там скрывался за золотой маской, декламировал какой-то обрядовый катехизис, и слушатели хором произносили ответы. Ренилл улавливал только отдельные фразы:
Как достичь бесконечности? 
Это он различил совершенно отчетливо. И ответ:
Через Обновление. 
И дальше…
Что питает Вечность? 
Вечность питает себя. 
Кто отец Отца? 
Он сам себе отец. 
В Обновлении сходятся Исток и Предел, и круг замыкается. 
И еще…
Как обновит он себя? 
Возьмет то, что дал. Отдаст то, что взял. 
Равновесие совершенно, цельно и вечно. 
Равновесие есть вечность, и она — мысль Отца. 
Мистический вздор. Первый Жрец еще что-то спрашивал, и прилежный хор одурманенных жрецов отвечал ему. Нет смысла вслушиваться в эту чушь. Ренилл позволил себе расслабиться. Мысли блуждали, уплывая с облаками сладковатого дыма.
Его привело в себя слабое движение воздуха. Нечто — колебание или слабый удар, заставило его вздрогнуть. Душная комната. Стонущие выкрики Сынов бьют по мозгам. Ренилл протер ослепшие глаза, вдохнул жадный глоток пахучих испарений.
Невероятные металлические звуки звенели над гулом жреческих голосов. Должно быть, слух обманывал его: не может так звучать человеческий голос. Ренилл поднял взгляд к черной фигуре, неподвижно застывшей на помосте. Голова под капюшоном запрокинута вверх, руки простерты. Почудилось — или вправду дым окутывает первого жреца, помост и девические тела на алтаре?
Шутка воображения. Голова кружилась. Нечем дышать, невозможно думать. И глазам нельзя верить, они ясно говорили ему, что дым, клубящийся на помосте, засветился собственным зеленоватым сиянием.
Очнись. Наблюдай. 
Он снова протер глаза. На руках остались черные разводы. Краска на бровях не выдержала влажной жары. Плохо, но поправимо. А зрение прояснилось, теперь дым, затягивающий алтарь… сиял еще ярче.
Это не ошибка, не обман зрения. Густые пряди тумана отчетливо светились. Сквозь дымчатое сияние виднелись застывшие очертания первого жреца и распростертых девочек. Неужели они все так же спокойны? Ренилл напряг зрение. Нет. Детские личики изменились. Бессмысленные усмешки уступили место испуганному недоумению.
Жарко в Собрании, нестерпимо жарко. Тошнотворный аромат, волны нестройного гула путают мысли…
Если бы они заткнулись хоть на минуту, он бы сообразил… Глотнуть бы свежего воздуха…
Он обливался потом, и стены начали вращаться перед глазами.
Смотри хорошенько. 
Там, на помосте, КриНаид шагнул в сторону, и теперь ничто не мешало видеть алтарь. Две маленькие девочки с тяжелыми животами, завернутые в шелка и золотую парчу, раскрашенные личики больше не улыбаются…
Лица смутно видны сквозь туман.
Сосредоточься. 
Он всмотрелся и увидел двух перепуганных детей. Девочек, очнувшихся от транса и испуганно озирающихся по сторонам. Одна из них — та, что назвалась Блаженным Сосудом — попыталась сесть, но упала обратно на подушки, слишком слабая или одурманенная, чтобы приподняться с постели. Отказавшись от борьбы, она лежала, медленно качая головой из стороны в сторону. Ее губы шевелились. Другая — Избранная — бессильно раскинулась, приоткрыв рот, и слезы, вытекая из накрашенных глаз, оставляли черные полоски на детских щеках.
Туман сгущался, и сияние разрасталось. Хор гремел все громче, словно в безумии, и над какофонией голосов взлетали ноты нечеловеческого голоса Первого Жреца. Смысл речей безнадежно терялся в лихорадочной жаре, в дурманящих испарениях, в багровом сиянии и всеобщем безумии. Свет уже резал глаза, проникал даже в беспросветную тьму за перекрученными колоннами, открывая нечто, притаившееся там, в глубине — нечто огромное и уродливое под черными покрывалами, сияющее из-за маски, древнее и жуткое. Нечто невыразимо чуждое человеку, ужасающее и влекущее.
Ренилл готов был отдать жизнь за один взгляд на это. 
Новый звук вмешался в гром голосов: пронзительный, режущий ухо визг с возвышения. Сквозь ослепительное сияние виднелись два искаженных девичьих лица с разинутыми в крике ртами и круглыми от ужаса глазами.
А сияние становилось все ярче, густой туман уже пылал зеленым огнем. Голос КриНаида разносился из горящего облака, и слов нельзя было понять, но мощь его заставляла забыть обо всех звуках во вселенной, и слышать только этот нечеловеческий голос.
Он умолк. На мгновение мир стал ясным: женский визг, пронзающий безумное пение жрецов — и тут сияние, окружающее алтарь, полыхнуло так, что даже самые истовые верующие отвели взгляды. Вопли оборвались на неимоверно пронзительной ноте.
Ренилл невольно вскинул ладони к глазам. На миг он замер, скорчившись на коленях, ослепший, едва сохраняющий сознание. Наконец невнятное чувство подсказало ему, что можно открыть глаза. Он медленно опустил руки и поднял голову. Сияющий туман еще клубился над помостом, но видеть не мешал. Девочки, вернее, то, что от них осталось, лежали на залитом кровью алтаре. Полудетские тела были распороты от грудины до паха. Зияли красные дыры животов. Орудие убийства было скрыто от глаз. КриНаид-сын, несомненно, совершивший это деяние, неподвижно стоял у подножия алтаря, и его руки были пусты.
Не время думать о каком-то предмете, когда два тела еще содрогаются перед глазами, когда затуманенный глаз снова подводит его, говоря, что разбухшие животы мертвых вздрагивают, что края рассеченной плоти расходятся, что… невозможно!
Бредовое видение одурманенного разума, но сейчас оно кажется ошеломляюще реальным.
Ренилл пытался отогнать видение, но тщетно. Тела содрогались и корчились. Раны разверзались. Мертвые лона извергали свое содержимое в кровавых клочьях мяса. Два влажно блестящих младенца выползли из трупов матерей.
Если не считать необычной формы черепа, их тела казались вполне человеческими. Но разве человеческий младенец способен ползать, едва появившись на свет? Разве у человеческих младенцев на руках не пальцы, а щупальца, которые на глазах превращаются в сияющие лучи? И кто и когда видел младенцев со сверкающими глазами и зубами — полным ртом ровных молочных зубов — горящими собственным неземным светом?
Младенцы захныкали. Слабые детские голоса оказались странно гулкими, уже теперь напоминающими металлический звон голоса КриНаида.
Должно быть, и КриНаид ощущал это родство, потому что его руки со странной нежностью подняли первого вымазанного кровью хнычущего ребенка из мокрого гнезда.
Громада, таившаяся в тени за колоннами, шевельнулась. Ее движение воспринималось как колебание самого пространства, как дрожание луча зыбкого света. Словно откликнувшись на это движение, сияние, окружающее помост, усилилось, и снова глазам стало больно глядеть на него. Под веками выступили слезы, но на этот раз Ренилл не отвел взгляда. Все ярче и ярче, ослепительно ярко. Свечение тела младенца потерялось в этом сиянии. Тельце казалось почти прозрачным, просвечиваемое насквозь пылающими лучами.
Еще мгновение, и наваждение стало явью. Сквозь кожу просвечивали кости, виднелись живые органы, вены и артерии, сложный крошечный мозг. Свет шел изнутри, и сияние бьющегося сердечка и совершенного мозга превзошло сияние окружающего тумана. Сердце и мозг горели маленькими солнцами.
Еще ярче, невыносимо ярко… Смертная плоть не может вынести такого.
Не вынесла.
Двойной сполох — в сердце и в мозгу — взорвал маленькое тело. Фонтаном брызнула кровь. Клочки плоти разлетелись в стороны, ударившись в золотую маску КриНаида. Не успели капли упасть на землю, как создание, поджидавшее за колоннами, придвинулось к самой границе своего темного убежища.
Сияние озарило останки младенца, зажгло их, вознесло в воздух и поглотило. От плоти не осталось и следа. Только растерзанный труп матери на алтаре напоминал о существовании младенца.
Ренилл заметил, что дышит со всхлипом. Тело покрывал холодный нот, в горле стоял тяжелый ком. Пригнув голову, он глубоко втянул в себя воздух. Дурнота чуть отступила, и он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать гибель второго младенца. Голоса Сынов, окружавших его, взлетели в священном восторге, а Первый Жрец застыл на помосте, раскинув руки и словно вбирая в себя звук. Таившийся за колоннами колыхался, упиваясь сиянием.
Что это, воспаленная фантазия — или то создание в самом деле разрасталось, набирало силу?
Непонятно. Ренилл не мог об этом думать. Шум и страстный восторг толпы подавляли разум. Всем правило безумие, и Ренилла тоже захлестнула его волна.
Наконец припадок миновал. Он снова стал собой, хотя все еще не мог думать ясно.
Оно и к лучшему. Лучше не думать о том, что видел.
Так просто — не думать. Так легко проникнуться бушующим вокруг общим безумием и слиться… с чем?
Что тогда?
Совершенство. 
Неземной голос КриНаида прозвучал в его ушах, достигнув самых темных закоулков разума.
Единство. Полнота. Совершенство. 
Чушь,  беззвучно ответил Ренилл, с трудом собирая мысли.
Цель, общность, надежда.
— Ложь! — На этот раз он, в полном замешательстве, заговорил вслух, на вонарском. Но его шепота, конечно же, никто не услышал в окружающем гаме. Никто?
Ощутимая сила пронзила воздух. Ренилл без тени сомнения знал, что она исходит от притаившегося в тени создания, которое ужасало и притягивало его. Эта сила обжигала мозг и нервы, связывая его со всеми остальными: с Источником, с Сынами, с КриНаидом…
И наоборот.
Ренилл мгновенно понял, что узнан; ощутил, как давит на его разум чужое неотвязное внимание. Словно он стоял, выхваченный из общего числа мощным лучом — нагой под пронизывающим, беспощадным взглядом.
Взбудораженное воображение. Его не могли опознать!
КриНаид шагнул к краю возвышения. Пульсирующий свет множества талисманов Ирруле отражался на поверхности его золотой маски. Сияющие клинки срывали покровы с сердца и разума.
Смешная мысль!
— Среди нас чужой, — в голосе первого жреца звучала пугающая доброта. — Давайте поприветствуем его.
Ренилл не двинулся с места, не поднялся с колен. Он ведь невидим, затерянный среди толпы жрецов, во всем подобный им!
— Встретим его как друга.
Отверстия золотой маски нацелены прямо ему в лицо. Ренилл как зачарованный уставился в них. Взгляд, сияющий из пустых глазниц, пронизывал мозг. Под черепом прошла горячая волна.
В рядах Верных возникло замешательство. Пока еще никто из них не сумел опознать чужака. Ренилл почти не замечал Сынов. Он был один на один с КриНаидом и с тем, за колоннами, в темной пустой и незнакомой вселенной.
— Пусть он познает Исток и Предел. Эти слова пронзили его холодом, и Ренилл не сразу осознал, что жрец говорит на вонарском. Безумие. Обман чувств.
— Подойди, приблизься. Ощути единение. Странный выговор, непривычные ударения, но вне сомнения, язык вонарский.
Мысль ослушаться приказа даже не пришла ему в голову.
Не сознавая, что делает, Ренилл поднялся на ноги и шагнул вперед. Еще шаг. Чем ближе он подходил к помосту, тем сильнее ощущал влечение. Что-то властно вторглось в его разум, и все в нем рвалось слиться в единое целое, полностью отринуть себя.
Единение, полнота, совершенство. 
Сказано или прозвучало в его голове?
— Открой себя. Назови свое имя.
Это говорит КриНаид, вслух, по-вонарски.
Ренилл собирался было ответить, но в последний момент запнулся. Какой смысл скрывать? Нечего даже пытаться утаить что-либо от сверхъестественно проницательного Первого Жреца. Более того, соблазнительно сладко покориться силе, слишком могущественной, чтобы с нею бороться. Упоительная потеря себя, забвение забот, связанных с вечно тревожащим сознанием личности, красота… как они это называют? самоотречения.
— Назови свое имя.
Самоотречение. Ни мыслей о том, кто он и кем станет, ни мучительного внутреннего раздвоения, ни терзаний, когда не знаешь, кому принадлежит твоя преданность, в чем твой долг, ни одиночества…
— Имя.
Цель, единение, уверенность. 
—   Во Чаумелль, — пробормотал Ренилл, не зная, услышал ли его кто-нибудь.
— Это правда, — произнес первый жрец. — Начнем же.
Откуда звучат слова, извне или изнутри?
Самоотречение. Прекрасное состояние души, к которому стремится каждый из Сынов, бесконечно воспевающих его.
Как и положено безмозглым тупым фанатикам.
Из какой расщелины души прорвалась эта последняя мысль? Память вернулась толчком.
Каким отвратительным казалось Рениллу их лихорадочное тупое гудение! Какое усилие требовалось, чтобы притворяться столь же истовым, как они! Как же он все забыл? А ведь забыл, едва ли не с радостью, что он — Ренилл во Чаумелль, вонарец из древнего рода, бывший ученик умури Зилура. Разве не учил его Зилур путям Дворца Света, ведущим к чулану, вмещающему вселенную. Чулан этот — его разум, и его дверь можно запереть изнутри, закрыть и запереть, и никого не впускать…
Только дверные петли, кажется, проржавели.
Он зажмурился и напряг волю. Сопротивление. Сильней. Еще сильней.  Он рывком захлопнул застрявшую дверь чулана.
— Единение. Твоя душа жаждет его.
Эти слова трогают душу. Но звучат извне, несомненно.
Ренилл моргнул. Он стоял перед самым краем возвышения, хотя совершенно не помнил, как оказался там. Страшные жертвы на алтаре источали запах крови и сырого мяса. КриНаид-сын стоял перед ним на расстоянии вытянутой руки. Свет Ирруле по-прежнему играл на золотой маске, и над головой первого жреца сиял лучистый венец. Закрыв дверь чулана, Ренилл прервал внутреннюю связь, но что-то от нее еще сохранилось, и он ощущал слабый отзвук чужих чувств. За блестящей маской скрывалась древняя сила — не представимая и глубокая мощь — и еще что-то, неожиданное и почти неуловимое. Гнев? Досада? Неутоленное желание? Нечто в этом роде, неизлечимая душевная язва. И за всем этим — ровная пульсация первобытной силы, исходящей из тьмы за колоннадой.
Прошло. Духовная связь прервана полностью, и Ренилл снова стал самим собой. Один среди толпы Сынов. Зеленое пламя взгляда КриНаида обожгло его. Действительно ли жрец обращался к нему по-вонарски? Секундой раньше он был уверен, но сейчас?..
— Прими дар Отца.
Кандерулезский. Как он мог ошибиться? Ренилл невольно тряхнул головой, отвергая предложение.
— Возьми то, чего ты так желаешь.
Новая нотка в нечеловеческом голосе. Насмешка?
А КриНаид добавил, очень отчетливо и громко:
— Во Чаумелль.
Звук собственного имени блеском кинжала пронзил туман в душе Ренилла. Он услышал и понял смертный приговор. Дальше он действовал не задумываясь. Одним прыжком взлетел на помост. За его спиной Сыны разразились гневными криками. Теперь он стоял лицом к лицу с КриНаидом, но тот возвышался над ним подобно башне. Или, может, так казалось из-за маски, скрывавшей истинный облик жреца? Взгляд, горящий за прорезями маски, жег нестерпимой ненавистью. Ренилл отвернулся, растерянно озираясь в поисках выхода. Между ним и единственной дверью стояли сотни Сынов Аона. Может быть, в темноте за колоннами скрывается еще один проход? Ренилл обогнул алтарь, шагнул к колоннаде и застыл на месте. Он всем телом ощутил, что во тьме затаилось в ожидании существо, бесконечно чуждое всему человеческому. Его воля волной захлестнула Ренилла. Он простоял так, должно быть, не меньше двух секунд, и за это время Первый Жрец не двинулся с места в молчаливом и напряженном ожидании.
Ренилл опомнился. О том, чтобы шагнуть в темноту, он больше не думал. На глаза попалось отверстие люка, через который, как видно, поднимали на помост Избранных. Большая квадратная дыра, скрытая от зрителей плитой алтаря. Два широких шага — и Ренилл уже стоял перед люком. КриНаид по-прежнему был неподвижен. Странное жужжание послышалось Рениллу. Гневный шепот Верных? Непонятно. Вниз в пустоту уходили крутые ступени узкой лестницы. Ренилл начал спускаться. Над его головой прозвучал голос Первого Жреца, произнесший всего одно слово:
Вивури. 
В голосе звучала жестокая насмешка.
В тот же миг к помосту двинулись закутанные в плащи жрецы. Ящерки-убийцы, почуяв добычу, поднялись в воздух и закружились над головами хозяев. Ренилл, сбегая по ступеням, мельком успел заметить преследователей, прежнем погрузиться в сумрачную, мерцающую хидриши тьму залом Собрания.
Прерванная церемония над его головой возобновила свое течение.
Он бежал по незнакомому проходу (как мало он успел разузнать! Заблудился, не имея ни малейшего представления, где находится), в голове туман, но и сквозь туман он слышал шаги за спиной и шум крыльев. Не сказано ни слова: вивурам не нужны приказы. Коридоры пересекались, разветвлялись, Ренилл "Двигался наугад в каменном лабиринте. Ни просвета, ни выхода.
Он оглянулся по сторонам. Повсюду гранитные стены. Гудение кожистых крыльев — вивуры настигли, рванулись, целя в горло. Ренилл сбил одного ударом кулака, ящерка с шипением рухнула на пол, поползла, волоча сломанное крыло. Ренилл придавил тварь каблуком, нажал…
Тонкие кости сломались легко. Он со свирепым наслаждением услышал их треск. Под ногой липкая кровь раздавленной гадины. Но уже подлетали новые, кружились перед лицом. Ренилл ударил раз, другой, еще, с размаху — развернулся и помчался дальше.
Эхо торопливых шагов за спиной. Он вслепую бежал сквозь путаницу ходов. В голове по-прежнему был туман, но он понимал одно: чтобы выбраться отсюда, надо найти путь наверх.
Лестницу? Проход? Крутой подъем?
Темные, неразличимые тоннели. Слева дверь. Ренилл толкнул ее. Кладовая. Это ему сейчас ни к чему, а задержка обошлась дорого, шаги раздаются совсем близко. Вперед по проходу. А если тупик? Но нет, впереди, наконец-то, крутая винтовая лестница.
Быстрей наверх. Ни единого фонаря. Он скользил ладонью по шершавой каменной стене справа, нащупывая путь. Выход в новый, освещенный красными лампами коридор. ДжиПайндру источен такими ходами, как гнилушка червями. Где же он?
Не останавливаться.
Ренилл свернул направо и снова бросился бегом. Еще поворот, опять вправо, но уже поздно, вивуры совсем рядом и заметили его. Послышался отрывистый резкий свист, и две ящерицы пронеслись под сводом тоннеля. От этих не убежишь, они уже над головой. Одну он сбил на лету, размозжив легкое тельце о гранитную стену. Вторая метнулась в лицо. Ренилл, защищаясь, вскинул руку к глазам. Что-то острое — зубы или когти — пронзило ткань рукава и укололо кожу. Нащупав шею твари, Ренилл сжал пальцы. Хрустнули кости, и ящерка обмякла у него в руке. Он отшвырнул трупик, развернулся, побежал дальше.
Снова путаница ходов, выхода нет… у всех выходов стража…  а ранки на правом предплечье уже горят огнем. Огонь растекается по венам, подбирается к мозгу.
Всплыла в памяти строка из древнего авескийского предания:
Клыки вивуры — фишки в игре со смертью. 
Вперед, сквозь чрево ДжиПайндру, а голова уже горит жарким пламенем, он заблудился, и ноги свинцовые…
Яд вивуры. Тебе конец.
Поворот налево. Крутой подъем. Налево. А выхода нет, а серый туман в голове окрашивается багровым.
Куда же дальше?
Не все ли равно?
Он бежал прямо. Перед глазами все расплывалось, но слух остался ясным, и он слышал шипение ядовитых ящериц за спиной. Найти бы укрытие.
Вот чего нет — того нет.
Выход?
Последний выход.
Здесь он и умрет, понял Ренилл. Жизни осталось несколько мгновений. Надо было не упускать случая убить Первого Жреца, голыми руками свернуть шею чудовищу, прямо на глазах у всех его почитателей и самого Отца.
Он был там. Он существует. Невозможно! Но он существует.  Как бы передать сообщение во Труниру? Последние известия, протектор.  У Сынов действительно обнаружился впечатляющий Первый Жрец, любитель человеческих жертвоприношений. Да в придачу миленький ивой бог, который с удовольствием вырывает живых младенцев из животов девочек-матерей. Возможно, вас это заинтересует. 
Все равно поздно. Тусклый красный свет дрожит на камне стен. Ренилл так и не понял, где находится, пока, свернув за угол, не наткнулся на знакомую примету: статую Отца-Аона в нише под лестничным пролетом. Теперь он узнал место. Второй этаж, перед дверью в гнездышко Блаженного Сосуда и Избранной. Однажды ему уже приходилось скрываться за статуей. Может быть, удастся и еще раз.
Ренилл нырнул в темноту, скорчился в укрытии, задыхаясь и чувствуя, как горит правая рука. Мгновеньем позже мимо скользнула молчаливая темная стая вивур. Он проводил их глазами, не смея поверить.
— Ты их провел, — прозвучал голосок у него за спиной. — Но скоро вернутся.
— Чара, — выдохнул он и только потом обернулся. Ее почти и не разглядеть было в призрачном свете, сочившемся из коридора. Все такая же тощая, глазки блестят из-за путаницы длинных черных прядей.
— Привет, Попугай. Сегодня играешь с ящерками?
— Это верно.
— Что, поймали тебя за разговором с коровами-йахдини?
— Нет. Но все равно поймали.
— Я ведь о тебе не проговорилась, знаешь?
— Я и не думал, что ты скажешь.
— Ящерка до тебя добралась?
— Царапнула руку.
— Зубом или когтем?
— Сам не знаю.
— Ага… — Она скорчила гримасу. — Если коготь, может, еще ничего. Если зуб — спокойной ночи.
— Знаю.
— Все равно, тебе нужна… ну, волшебная грязь…
— Бальзам.
— Вот-вот…
— Здесь его не найдешь. Придется поискать в другом месте.
— То есть снаружи?
— Да, Попугай собирается вылететь из клетки.
— Считай, сдохла птичка.
— Я еще чирикаю.
— Слушай, ничего не выйдет. Выхода нет, не то я бы давно сама выбралась.
— Пора и тебе выбраться. Помоги мне, и я сегодня же ночью выведу тебя отсюда.
— Как помочь?
— Ты знаешь ДжиПайндру лучше меня.
— Еще бы не лучше! Ты рядом со мной младенец, слепой младенец.
— Ну так проведи слепого, как в прошлый раз. Проведи меня к какой-нибудь забытой двери.
— Болтовня мартышки. Здесь нет забытых дверей. Всё заперто, ключей нет. Или их караулят Сыны Аона.
— Много Сынов?
— Когда как.
— Только не сегодня. Они почти все внизу, в Собрании.
— Может, и так. — Девочка беспокойно передернула плечами.
— Ты проведи меня к какому-нибудь черному ходу, где мало охраны, а я разберусь со жрецами.
— Как ты разберешься, укушенный ящеркой? Тебе только грязью мазаться.
— Положись на меня.
— А вот и не положусь, и не поведу. Они тебя поймают, убьют, и кто тогда будет приносить мне рис со спикки?
— А кто будет приносить тебе рис со спикки, если я умру от яда вивуры? И если я выживу, но останусь здесь, риса тебе тоже не будет, потому что мне придется прятаться, как тебе сейчас. Короче говоря, время риса со спикки кончилось. А вот если мы с тобой выберемся из храма, ты окажешься на свободе, среди продавцов юкки. Выбирай. — Ренилл надеялся, что ему удалось скрыть собственное от чаяние.
— Продавцы юкки?
—Их там полным-полно.
Только бы она не тянула с решением. Правая рука горела огнем, и проклятая слабость нарастала с каждой минутой. А вивури того и гляди возвратятся. Ренилл исподволь наблюдал за девочкой. Она склонила головку, так что нечесаные космы совсем скрыли лицо. Либо она решится сейчас же, либо придется попробовать самому.
Он уже собирал иссякающие силы, готовясь подняться, когда она спросила:
— Уверен, что сумеешь разобраться со жрецами?
— Совершенно уверен! — Лжец. 
— Тогда проведу. И ты снова будешь мне должен.
— Согласен.
— Много  должен.
— Верно.
— Ты заплатил тогда, заплатишь и еще раз.
— Заплачу.
— Смотри же! Выберемся, дашь мне денег. И еще всякого.
— Согласен. Только выведи.
— Ах, как печально зачирикала птичка! Где бы ты был без Чары? Иди за мной. — Не дожидаясь ответа, девочка откинула волосы с лица, встала, выглянула наружу и, осмотревшись, выскочила из-за статуи. Ренилл молча последовал за ней. Остается только надеяться, что она знает, что делает.
Девочка явно знала. Ренилл совсем не представлял, что задумала Чара. Все проходы казались ему одинаковыми, а поворотам и развилкам не было счету. Он бы сразу заблудился здесь. Но Чара уверенно и быстро бежала впереди. Знала ли она ДжиПайндру так, как хвасталась, или ей невероятно везло, только двое беглецов ни разу не столкнулись со жрецами. На их извилистом пути не встретилось ни души. Понятно, большинство Сынов еще оставались внизу, завершая ритуал Обновления.
А вивури? Где же их легендарное искусство? Неужели их так легко оказалось сбить со следа? Как бы то ни было, их не видно, не слышно.
Он не отставал от скользящей впереди маленькой фигурки Чары. Наконец она остановилась на перекрестке, прижалась спиной к стене. Ренилл повторил ее движение, но затем на секунду наклонился вперед, чтобы выглянуть из-за угла. Перед дверью в нескольких шагах от них, поджав под себя ноги, сидел Сын Лона. Дверь была маленькой, страж — большим.
Глыба, не человек, и на коленях тяжелая палица. Такого не обойдешь, не собьешь с ног.
Оружие!  Ренилл завертел головой в надежде высмотреть хоть палку, хоть камень… фонарь потяжелее… хоть что-нибудь. Ничего. Чара рядом с ним шевельнулась. Ренилл встретил се настойчивый взгляд.
Делай же что-нибудь! — ясно сказал ему этот взгляд.
Упрек подействовал. Ренилл мгновенно решился, развязал зуфур на поясе, размотал и сложил так, что в руках у него оказалась довольно длинная полоска материи, утяжеленная на конце бронзовой уштрой. Правая рука висела бессильно. Переложив зуфур с уштрой в левую, Ренилл помедлил, оценивая свое самодельное оружие. Жалкое зрелище. Смешно выходить с таким против могучего вооруженного Сына Аона. Ренилла так шатало, что он опасался свалиться, не успев нанести удар.
Острый локоток вонзился ему под ребра. Чара, оскалив зубки, повелительно взмахнула рукой. Он не двинулся с места, и тогда она гневно проворчала что-то сквозь зубы. Стражник вскинул голову, заслышав этот звук. Чара мгновенно метнулась вперед, выскочив из-за угла прямо перед носом у изумленного стражника.
Ренилл, остолбенев, смотрел, как она встала перед выпучившим глаза жрецом и спокойно сказала:
— Эй, Сын Аона, выпусти-ка меня. — Страж только хлопал глазами, а девочка требовательно повторила: — Открой дверь. Никто и не узнает.
Стражник, онемев от изумления, начал подниматься.
— Надоел мне ДжиПайндру, — пояснила ему девочка. — Кормят плохо. От меня кожа да кости остались. Вот смотри! — повернувшись спиной, она приподняла подол, показав стражу голую попку. — Видишь, какая тощая! — Она вильнула задом, поясняя свою мысль.
Стражник потянулся к девчонке, подставив Рениллу широкую спину. Конечно, этого и добивалась Чара.
Лучшего случая не будет. Беззвучно шагнув к отвлекшемуся врагу, Ренилл со всей, силы взмахнул левой рукой с зажатым в ней концом зуфура. Уштра ударила стража в висок, разбив его в кровь. Раненый покачнулся, но удержался на ногах. Палица выпала у него из рук, когда он схватился за разбитую голову.
Отбросив зуфур, Ренилл подхватил упавшую дубинку, взмахнул ею и обрушил удар на голову жреца. Стражник с грохотом повалился на пол и замер.
— Наконец-то. Какой ты нерасторопный, Попугай, — упрекнула Чара. — Сын Аона помер?
— Нет.
— Без Чары ты б с ним не справился, сам знаешь.
— Знаю. Попробуй дверь, о незаменимая. Рука у меня отнялась. — Ренилл говорил с трудом. Не хватало воздуха. Яд вивуры добрался к легким.
Чара повиновалась и сообщила:
— Заперта.
Ренилл опустился на колени, чтобы обыскать бесчувственного стража. Он быстро обнаружил и извлек железное колечко с ключами. Сын Аона шевельнулся и застонал.
— Стукнуть его еще разок? — с готовностью предложила Чара.
— Не надо. Вот, возьми. — Ренилл протянул ей ключи. — Найди нужный и отопри дверь.
—Я?
— Ты справишься быстрее. У меня в глазах темно.
— Я-то отлично вижу!
— Тогда поторопись.
Девочка возилась с замком, пробуя один ключ за другим. Сын Аона открыл потускневшие глаза, и Ренилл поднял палицу. Послушно щелкнувший замок избавил его от необходимости наносить удар. Чара распахнула дверь, и в душный коридор ворвался ночной воздух.
— Пошли, быстро! — скомандовала она, и шорох кожистых крыльев подтвердил ее приказ.
Ренилл поднял голову. Перед глазами плавал красный туман, но он успел разглядеть промелькнувшую над головой темную стрелу. Крылатая ящерица упала вниз. Чара тонко вскрикнула. Вивура вцепилась ей в горло, глубоко вонзив ядовитые когти. Головка крошечного дракона дважды метнулась вперед, нанося молниеносные укусы. Третий раз, проклятый третий раз… клыки вонзились в кожу, впуская яд. Удар палицы, сбивший ящерицу с жертвы и убивший ее на лету, опоздал. Чара осела наземь, широко раскрыв рот, тщетно пытаясь вдохнуть.
Чистый яд вивуры, прямо в горло, максимальная доза. Смерть наступает почти мгновенно. Он ничем не мог ей помочь, никто тут не поможет.
Ренилл обхватил левой рукой плечи девочки и крепко прижал к себе. Он не знал, чувствует ли Чара его объятие. Поднять ее нечего и думать. Сил у него не осталось, да и куда ее нести?
Ее лицо исказилось, остановившиеся глаза слепо смотрели ему за плечо…
Слепо ли? Ренилл невольно обернулся, проследив ее взгляд, и вторая вивура метнулась ему прямо в лицо. Один взмах дубинки, и с ящерицей покончено. Прикончив ядовитую тварь, Ренилл снова повернулся к Чаре. Девочка была бледной как смерть даже в красном свете фонаря. На застывших губах пузырилась кровавая пена, раскинутые руки еще вздрагивали. Ренилл снова обнял ее. Безнадежно. Она ушла, легкое тельце обмякло в его руках, а жрецы-убийцы уже показались в конце коридора. В их руках блестела сталь, а ядовитые твари висели над головами.
Ренилл заставил себя подняться. В лодыжку ему вцепилась рука — рука распростертого стражника. Он отшвырнул ее пинком. Голова кружилась, правое предплечье горело. Он спотыкаясь шагнул через порог в теплую ночную тьму.
Ренилл сразу узнал место. Он стоял в укромном закутке в Юго-Зпадном углу двора. Тошнотворная вонь гниющих здесь экскрементов внушала отвращение даже святейшим из Сынов. Перед ним возвышалась неприступная стена ДжиПайндру. Взобраться на нее невозможно, однако до главных ворот, по обычаю открытых настежь, остается один короткий рывок. Оглянувшись через плечо, Ренилл бросил последний взгляд на безжизненное тельце Чары. Оглушенный жрец уже поднимался на ноги, вивури пробегали мимо него, не оглядываясь, они были совсем рядом…
Ренилл тяжелой рысцой побежал через двор. Двигаться быстрее он уже не мог. За угол храма, мимо статуи Отца, мимо простертых перед ней верующих — прямо к воротам. Молящиеся в удивлении глазели на него, но остановить не пытались. Не оглядываться.
Еще несколько шагов — и он за воротами, за пределами храма, на площади, называемой Йайа, Сердце. За площадью ряд лавок и домов Старого Города, и стоит добраться до них — он свободен. Вивури ни за что не последуют за ним в город. Они, может быть, даже не решатся выйти за ворота ДжиПайндру.
Ренилл очень хотел в это верить. Он пробежал через казавшуюся бесконечной площадь, и наконец нырнул в тень узкого переулка.
Остановился, задыхаясь. Под надежной защитой темноты шагнул обратно к Йайа, Сердцу ЗуЛайсы. В лунном свете через площадь двигались четверо вивури. Они шагали быстро и направлялись прямо к нему.

5

Пару секунд Ренилл простоял, ошеломленно уставившись на них. На то, чтобы снова заставить ноги двигаться, потребовалась целая вечность, да и шаг оказался черепашьим.
Скорей! Тело не повиновалось. Руки горели, а дыхание вырывалось из груди короткими толчками. Голова сильно кружилась, но это было уже не важно. Не смогут они проследить его в этих переулках. Он мигом собьет их со следа.
И сам собьется, никуда не денешься. Ренилл не разбирался в этой путанице темных улочек, перекрытых нависающими балконами. Он вдруг оказался на освещенном луной пятачке у городского колодца. Пришлось протереть глаза кулаками, чтобы остановить вращение потрескавшихся стен вокруг маленькой площади.
Вокруг колодца собралось несколько бездельников, наслаждавшихся прохладой лунной ночи. Они уставились на Ренилла, разинув рты. А может, и не на него. Лица их выглядели сейчас расплывчатыми белыми пятнами. Одно Ренилл знал твердо: скрыться с глаз.  Затеряться в переулках. Он бросился бежать через площадь. Ноги заплетались, его пошатывало, а дальняя стена домов, казалось, отступала все дальше.
Кто-то из зевак выкрикнул то ли шутку, то ли оскорбление, то ли предостережение. Слова потеряли значение, но Ренилл все же оглянулся и успел заметить летящие ему вслед клочки тьмы. Четверо вивури? Пятеро? Кто его знает, сколько их у Отца.
Отец.
Он существует. 
А вонарцы и знать об этом не знают.
Да и знали бы — не поверили. Попытайся он рассказать, тут же запишут в сумасшедшие или вруны.
Мир вокруг снова стал темным. Ренилла бросало от стены к стене в узком горле еще одного безымянного проулка. Здесь не разминуться двум фози, а вивури где-то за спиной… Хоть бы уж догнали, и конец всему…
Ренилл расслышал шорох крыльев — не хуже шпоры в бок. Он метнулся в непроглядную тьму и почти сразу наткнулся на невидимую преграду. Перебирая руками, он вслепую шел вдоль нее. Скоро во мгле замерцал слабый свет хидриши. Что это, тоннель выходит в храмовый дворик? Нет, из ДжиПайндру он выбрался, да и свет — не хидриши, обычная свеча, прикрытая ажурным щитком. Дешевый фонарь над рассохшейся калиткой в изгороди из некрашеных досок. Под фонарем — медный круг. На таком обычно чеканят знак касты, но этот, кажется, гладкий. Гладкий диск — знак Безымянных. Коротко говоря, это место считается нечистым.
Рениллу было не до забот о чистоте своего духа. Он толкнул дверцу. Подалась. Конечно, не заперта. Безымянные, как и прокаженные, могут не опасаться незваных гостей. Ренилл перешагнул порог и услышал, как захлопнулась за ним калитка. Он оказался во дворе старого склада или мастерской. Среди зарослей сорняков тут и там виднелись ветхие шалаши и навесы, сделанные кое-как из старых ящиков и картонок, с дырами, забитыми промасленной бумагой. Среди этих построек горело несколько костров. Пахло подгорелым маслом, луком, таврилом и сточной канавой. Вокруг смутно виднелись фигуры людей. Двор был затянут дымом. Или это у него в глазах туман?
Рениллу послышался негромкий свист за спиной. Он сумел проковылять еще два-три шага и рухнул, прижавшись щекой к земле. Шаги, голоса над головой… и все исчезло.

Он едва замечал течение времени, смену дня и ночи. Была только боль, жар, слабость и бред. В кошмарных видениях он снова был в ДжиПайндру, снова и снова огнеглазые младенцы выползали из распоротых животов матерей, вспыхивали светом, взрывались изнутри и пожирались Таившимся-В-Тени. Обновление. И Тот, кто скрывался в темноте, не сводил с него взгляда, и Ренилл сливался с ним, растворялся, терял себя, и что самое ужасное — наслаждался гибелью. Иногда над ним склонялись силуэты людей. Что-то далось в пересохшее горло, омывало лицо и тело. С рукой проделывали что-то нестерпимо мучительное, Ренилл слышал бессмысленные звуки, напоминавшие его собственный голос — и снова погружался в беспамятство.
Было раннее утро, и солнце стояло еще низко, когда Ренилл снова открыл глаза. Он лежал на земле, под голову ему кто-то подсунул ком грязного тряпья. Над головой — косой навес. Вонь и мерзкое гудение. Полно мух, здоровенных, мясистых. Ренилл оглядел свое тело и сразу понял, откуда исходит вонь и что привлекает мух. К предплечью был крепко привязан труп вивуры. Ящерица сдохла не один час назад. А может, и не один день. Какая мерзость! Ренилл потеребил узлы, но обнаружил, что слишком слаб, чтобы справиться с ними. Пока что они с трупом ящерицы составляли одно целое.
— Не трожь!
Властный голос, хоть и с выговором городского дна.
Ренилл повернул голову. Женщина загораживала спиной дневной свет. Он медленно поднял взгляд от тощей, одетой в лохмотья фигуры к рукам с раздутыми артритом суставами и дальше, к лицу. Лица было не разобрать, только простой платок ветхого муслина, защищающий ее голову от горячего авескийского солнца. Знака касты нигде не видно. Конечно, Безымянная.
— Яд вивуры, вивура и вытянет, — продолжала женщина. — Это всем известно. Не трожь ящеру.
Ренилл обнаружил, что его зуфур, вместе с уштрой и прочими символами, исчез. Он был так же лишен всяких знаков принадлежности, как и эта женщина. Хуже того, он по доброй воле вошел в жилище Безымянных, чего ни при каких обстоятельствах не сделал бы ни один авескиец. Они предпочитали смерть осквернению духа. Неплохо. Кажется, болезнь не сказалась на памяти. Он заговорил на кандерулезском наречии, подражая ее выговору, и сам удивился, как слабо звучит голос. Еле слышный шепот:
— Я повинуюсь тебе, сестра моя, — наградив ее этим титулом, он как бы признавал свою принадлежность к Безымянным.
— Ах, какой невероятный взлет! Вот я и сестра самого что ни на есть Высокочтимого! Вот уж не знаю, достойна ли я такой чести.
Вот так. Можно больше не притворяться. Ренилл, как ни странно, не ощутил беспокойства. Может быть, тревожиться просто не было сил.
Женщина подошла чуть ближе, и теперь Ренилл разглядел ее получше — холодные глаза хищницы на морщинистом старушечьем лице. Но в выбившихся из-под платка черных прядях не было седины. Она, должно быть, выглядит много старше своих лет — у женщин Безымянных это обычное дело. Женщина опустилась рядом с ним на колени, проверила перевязку и потуже затянула узел. Ренилл задохнулся.
— Высокочтимый еще чувствует боль?
— Немного. Почему сестра моя зовет меня Высокочтимым?
— Твоя сестра слышала, как ты в бреду бормотал по-вонарски. Отличный, чистый вонарский, язык великих мира сего.
— Мой язык подшутил над тобой, передразнивая мучнолицых господ.
— Правда, языку твоему верить не стоит — раздвоенный, как у змеи. А фальшивая черпая краска на светлых волосах — тоже шутка, Высокочтимый?
— Фальшивая? — «Попугай!» — услышал Ренилл эхо голоска Чары.
— Фальшивая, фальшивая. Не то бы ее не смыло потом Высокочтимого. И зачем бы ему носить в карманах коробочку с черной ваксой?
— Ты обыскала мои карманы?
— Уж конечно! А что, я не в своем праве? Или я не возилась с твоей раной, не спасла тебе жизнь? Да теперь все, что у тебя есть, мое по закону!
— Где это записан такой закон?
— В клоаках. Да разве Высокочтимый склонит голову так низко, чтоб прочесть написанное там? Поверь уж мне на слово. Я подарила тебе жизнь, и ты должен подарить мне в ответ что-нибудь столь же ценное. При тебе нашлось всего несколько жалких цинну. Я их взяла, по это пустяк, почитай, ничего. Где ты найдешь богатство, чтоб расплатиться со мной?
— В своем сердце, сестра моя.
— Да уж, щедрое, поди, сердце!
— А что?..
Что с талисманом Ирруле, хотел спросить Ренилл. Что с подарком Зилура? Она и его прикарманила? Если так, надо уговорить ее вернуть. Но голос Ренилла прервался, в глазах потемнело, и он снова потерял сознание от слабости.
Когда он очнулся, свет падал с другой стороны, а тени стали короче. Около полудня. Ренилла разбудило прикосновение. Осторожная маленькая рука шарила по карманам. Ренилл попытался схватить ее, но где там. Хозяин Руки без труда отдернул пальцы, и, презирая бессилие чужака, не потрудился даже удрать.
Ренилл скосил глаза. Тощий оборванец, лет десяти с виду, сидел на корточках в двух шагах от него. Тело мальчишки едва прикрывали лохмотья, но бронзовый загар, обычный для маленьких Безымянных, не затенял необыкновенной чистоты черт лица. В больших темных глазах светился ум и живой огонек. Скорее можно бы причислить по виду к касте Крылатых, или, по крайней мере, Отступающих.
— Зря стараешься. Меня уже обобрали дочиста, — сообщил Ренилл юному воришке.
— А вот и не дочиста! — задорно отозвался мальчишка, на гортанном языке отребья.
Дерзкая шутка или деловое возражение? Здоровой рукой Ренилл нащупал в кармане неправильные очертания талисмана Ирруле. Подарок Зилура на месте. Как видно, его алчная благодетельница не признала драгоценности.
— Ну и воняешь же ты, Высокочтимый, — насмешливо заметил мальчишка.
Опять же, хоть и обидно, но спорить не приходится. Пока он спал, дохлая вивура, на радость мухам, дозрела и теперь воняла на весь двор. Ренилл и сам задыхался.
— Сними с меня эту тварь, — попросил он.
— Дохлые вивуры вытягивают яд. Тебе полезно, — добродетельно возразил мальчик.
— Мух они притягивают, и больше ничего. Помоги же мне!
— С какой стати? Платить Высокочтимому нечем. Сам сказал — его уже обобрали дочиста.
— Считай это долгом милосердия.
— А, милосердие в глазах богов прекраснее свежей розы. Мы тут много знаем о милосердии.  Только, увы, сей недостойный не может оказать услугу Высокочтимому.
— Почему?..
— Потому что Шишка зажарит мое сердце на вертеле. — Не дожидаясь ответа, мальчишка вскочил и выкрикнул во все горло: — Шишка! Он очнулся! — Она велела мне ее позвать, — пояснил он Рениллу.
Шишка. Имя, обычное для отверженных. Безымянные, в соответствии со своим наименованием, пользовались кличками вместо имен. В данном случае прозвище, как видно, произошло от узловатых суставов на пальцах.
— Шишка… твоя мать? — осторожно поинтересовался Ренилл.
— Моя мать? Тьфу! — мальчишка красноречиво сплюнул.
— А если ты дашь мне чашку воды, Шишка тоже зажарит твое сердце? — Ренилла все сильней мучила жажда.
— Сам у нее спроси! — оскалился мальчишка, и тут же смягчившись, добавил не без вызова: — Все равно чашки нет. Если Высокочтимый так хочет пить, придется ему пить из посудины, которой касались губы множества Безымянных.
Ренилл согласно кивнул. Мальчишка удивленно округлил глаза и поспешно наполнил из стоявшего в углу глиняного кувшина ковшик. Вернувшись к Рениллу, он нерешительно переспросил:
— Ты правда будешь это пить?
Ренилл опять кивнул, без труда приподнялся на локте. Парнишка встал на колени, поднес ковшик к губам больного и с изумлением следил, как тот выпил все до последней капли.
Неописуемое облегчение для пересохших губ и глотки. Ренилл откинулся назад и прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, перед ним стояла женщина по имени Шишка. Вокруг нее толпились пять или шесть заморенных детишек разного возраста. Хотя нет, поправился он. Заморенными и оборванными было пятеро. Шестой, мальчик лет семи, оказался пухлым и бледнокожим, в добротной, крепкой одежде. Он стоял, цепляясь за подол Шишки. Остальные малыши держались чуть в стороне.
— Так-так. Поправляется, — заметила Шишка.
— Он выпил нашей воды! Из общего ковша! — Доложил, словно не веря самому себе, будущий вор:
— И что тут удивительного? Он же Высокочтимый, а у них нет души, так что им нечего опасаться за ее чистоту, — спокойно возразила Шишка. — Зеленушка, ты не только бездельник, но и болван.
— Зато ты походишь на сушеную крысу, которую насадили на два сучка, — без запинки огрызнулся Зеленушка.
— Ах ты, гнида паршивая, ну погоди…— Высвободив подол, она бросилась на сорванца, но тот легко отскочил в сторону. — Прочь с моих глаз!
— Хватит и того, что тебе меня не достать, — насмехался обидчик.
Шишка вдруг нагнулась, подхватила с земли палку и запустила в мальчишку. Зеленушка пригнулся, и снаряд, просвистев у него над головой, врезался в нависающую крышу. Мальчишка дерзко показал женщине язык.
— Останешься сегодня голодным, — сообщила ему Шишка. — Обойдешься без овсянки.
— Невелика потеря, она давно прокисла!
— И завтра.
— Того лучше. Больше останется твоему вислощекому любимчику! — Зеленушка кинул презрительный взгляд на толстого мальчишку, снова вцепившегося в подол Шишкиной юбки.
— Не смей так говорить о моем Слизняшке, он стоит десятка таких как ты. Он еще получит имя! А вот ты заработал порку.
— Сперва поймай, старушенция!
— Паршивец, вообще жрать не дам!
— Только грозишься. Заморишь меня голодом, и кто тогда будет за меня платить, за покойника-то?
— Ах, какой мудрец, как он много понимает! А скажи-ка мне, мудрый Зеленушка, вот помрешь ты, и кто о тебе вспомнит? Кто о тебе расскажет, кто разнесет ужасную весть. А? — Она подождала, но не услышала ответа и обратила презрительный взгляд на окружавших ее малышей. — Кому вы все нужны, хоть живые, хоть мертвые?
Кто-то из ребятишек помладше расплакался. Даже раскормленный Слизняшка изобразил на мордочке беспокойство.
Ренилл поспешил воспользоваться горестным затишьем.
— Добрая Шишка, я прошу твоей помощи. — Он не удержался, и перешел с жаргона Безымянных на правильную речь. — Во имя милосердия, избавь меня от этой падали.
— Вот она, твоя благодарность! — Теперь она обрушилась на Ренилла. — Неужто Высокочтимый уже забыл, что эта падаль, как он ее называет, вытянула яд из его крови?
— Даже если это и так, она сделала свое дело, и…
— Он, оказывается, врач! Он такой благородный, такой ученый, он презирает варварское лечение желтолицых! Ведь они, эти желтолицые, просто дети! Что ж, пусть его думает, что хочет. Разве мой муж не убил палкой эту самую вивуру? Разве без него Высокочтимый не лежал бы сейчас холодным трупом? Жрецам-то ведь и в голову не пришло, что их добыча спряталась среди Безымянных. А вот вивуры — вивуры умнее своих хозяев. Вивура погналась за ним и уже настигла бы, кабы не мы!
— Я очень благодарен…
— И как же ты проявишь свою благодарность?
— Увы, мне трудно размышлять, когда такое зловоние окружает нас, и столько кружится здесь мух…
— Неужто нет конца твоим жалобам? Ну что ж, будь по-твоему. Помни, ты сам того хотел! — Шишка нагнулась над ним и распустила повязку. Трупик ящерицы соскользнул наземь, увлекая за собой мух. Обнажившаяся кожа оказалась намазана глинистой мазью с ароматом трав — средство, по твердому убеждению Ренилла, куда больше способствовавшее его выздоровлению, чем останки вивуры.
— Ну вот… — Шишка присела на пятки. — Теперь ты доволен?
— Более или менее.
— Тогда пора поговорить о расплате. На Высокочтимого потратили немало времени и извели немало драгоценных целебных снадобий, так что будет справедливо…
— Что мне пришло в голову, Шишка, — окликнул ее Зеленушка, державшийся на безопасном отдалении от кулаков своей опекунши. — Может, у этого загнанного ящерицами Высокочтимого где-то есть семья, родня, которая готова заплатит за съеденную им овсянку. Может, они согласятся посылать тебе пару цинну в месяц, а то и больше, чтоб он не помер, но и не показывался им на глаза. Почему бы тебе не оставить его в своем зверинце? Выгодное дельце!
— Пошел вон, — прикрикнула Шишка.
— Нет, ты меня послушай, — настаивал Зеленушка глядя на нее круглыми глазами. — Его деньжата ты уже прикарманила, а если тебе этого мало, что еще остается? Разве что выкуп? Хотя это не выгорит, здесь нет ученых нацарапать писульку. Увы!
— Еще одно слово, и я выгоню тебя на улицу, живи как хочешь! — Мальчишка промолчал, и Шишка добавила: — Со всем твоим выводком!
Испуганные детишки зашмыгали носами.
Сценка была не лишена интереса, но Ренилл не мог сосредоточиться на ней. Голова опять кружилась, а веки, словно свинцовые, закрывались помимо воли. Он дал им сомкнуться, и тотчас же умер для этого мира.
Вновь он проснулся уже в серых сумерках. Вокруг никого не было. В горле снова пересохло, но все же он чувствовал себя более-менее здоровым, хотя по-прежнему неприлично слабым, что и обнаружилось, когда он попытался дотянутся до кувшина с водой. Не то что не встать, даже не сесть толком. Все, на что его хватило, это проползти на четвереньках несколько ярдов запекшейся грязи, отделявшей его от глиняного сосуда. Когда Ренилл, наконец, добрался до цели, ему пришлось передохнуть, прежде чем зачерпнуть ковшиком воду и жадно выпить.
Так-то лучше. В голове прояснилось, и горло не так дерет. Зато есть хочется, как никогда прежде. Ренилл попил еще и распластался рядом с кувшином, пытаясь занять голову чем-нибудь, кроме мысли о грызущей боли в животе.
Сколько вопросов. Вивури… избавился ли он от них? Как видно, жрецы просто не могли представить, чтобы беглец, даже в последней крайности, вздумал искать приюта в жилище Безымянных. Мимо этого оскверненного места они постарались пройти побыстрее, не задерживаясь, и с тех пор прошло… Несколько часов? Или дней? Ренилл плохо представлял себе, сколько он пролежал здесь. И сколько пройдет времени прежде, чем они догадаются вернуться по собственным следам. Конечно, они и не подумают осквернить себя, ступив на эту зараженную землю, но убедившись, что беглец здесь, они могут поставить постоянный караул, А скорее, просто пошлют через стену равнодушных вивур, благо ящерки ничуть не смущаются кастовыми различиями.
Лучше поскорее убраться отсюда. Вернуться в резиденцию, сообщить во Труниру обо всем, что узнал. Возможно, его сочтут лжецом или безумцем, но по крайней мере, с этим делом будет покончено. Отличный план, у него всего один недостаток — пока и думать нечего о том, чтобы куда бы то ни было уйти. Ему и на ноги-то не встать, не то что прошагать несколько миль, а в кармане ни единого цинну, чтобы нанять самый жалкий фози.
Значит, сообщить о себе. Написать записку. Чем? И на чем?  У неграмотных Безымянных не найти ни пера, ни чернил. Растворить остатки краски, если Шишка не все украла, и написать на оторванном клоке рубахи? Может, и удастся. Но только как передать? Денег заплатить посланцу — нет, а вряд ли кто поверит, что ему заплатят после. Может быть, если предложить необычайно щедрую награду, кто-нибудь и соблазнится попытать счастья?..
Рядом что-то шевельнулось, и Ренилл повернул голову. У края навеса стоял маленький Слизняшка, сжимая грязными лапками миску овсянки.
— Для Бежимянного с жапада, — прошепелявил Слизняшка и, запустив пальцы в миску, черпнул размазни и отправил ее в рот. Как истинный дикарь, мальчишка явно не видел в своем поступке ничего неприличного. Он просто попробовал еду, прежде чем поставить миску наземь рядом с увечным.
— Спасибо. — Приподнявшись на локте, Ренилл заглянул в миску. Немного сероватой вязкой размазни, еще сохранившей отпечатки пальцев Слизняшки. Зрелище не из приятных, но Ренилл был так голоден, что у него слюнки потекли при виде пищи. Ложки не оказалось, так что пришлось последовать примеру мальчишки. Ренилл окунал пальцы в миску и облизывал их, чувствуя, как понемногу стихает боль в желудке.
Слизняшка наблюдал за ним, приоткрыв рот. Наконец он не выдержал и сказал:
— Офтавь мне.
— Опоздал, малыш. Я уже все съел.
— Дай мне!
— Ничего не осталось. Видишь? — Ренилл предъявил ему пустую миску.
— Не чефтно! Шкажу маме. Тогда пожалееф!
— Но ведь…
— Ну, жмеиное брюхо, ну погоди, вот увидиф… — Слизняшка выскочил из-под навеса, с воплями призывая мать.
Ренилл некоторое время прислушивался к затихающим вдали завываниям, но потом отвлекся, вылизывая миску до блеска. К тому времени, как он покончил с этим занятием, Слизняшка вернулся вместе с матушкой. Рядом с Шишкой стоял немолодой мужчина, бледный и унылый. Его лицо выражало безнадежную покорность и равнодушие ко всему на свете.
— Съел, — отметила Шишка. — То немногое, что у нас осталось, они готовы взять. Таковы Высокочтимые.
— Он съел все! —  наябедничал Слизняшка.
— Дети авескийцев голодают…
— Только не этот, — буркнул Ренилл.
— …А пришельцы с запада знай себе берут и думать не думают о нашей нужде, — заключила Шишка.
— Добрая женщина, ты ведь прекрасно знаешь, что я сейчас без гроша. Однако если ты отнесешь, или пошлешь кого-нибудь отнести записку в вонарскую резиденцию, думаю, ты можешь смело рассчитывать…
Шишка не слушала его.
— Боги меня вразумили, — продолжала она, — они меня надоумили, как получить свое, как вернуть потраченное, если, конечно, Высокочтимый окажется справедлив и мудр…
— Мудр? (Попугай!) 
— Высокочтимый умеет читать?
Странный вопрос. Ее интересует кандерулезский или вонарский? Впрочем, он читает и на кандерулезском. Ренилл кивнул.
— Боги мне помогают! Зуда… — обернувшись к бессловесному спутнику, она хлопнула в ладоши. — Покажи ему.
Зуда торопливо порылся в кармане и вытащил потрепанные листки.
— Ему покажи! — приказала Шишка. — Мой муж, — пояснила она Рениллу, — чья доблесть и искусство в обращении с палкой спасли тебя от верной смерти, наделен невинной душой младенца. Без меня он бы пропал. — Она снова обернулась к супругу. — Покажи ему!
Зуда уронил бумаги на землю. Ренилл присмотрелся. Некоторые записки на вонарском, другие — на кандерулезском. Света под навесом было маловато, но ему кое-как удавалось разбирать слова.
— Что там? — жадно спросила Шишка.
— Это…, счет от торговца коврами с улицы Бишналли, за прошлый месяц. На десять тысяч цинну. Ковер, должно быть, что надо, — объяснил ей Ренилл. — Здесь… счет от портного за летнюю форму для майора Второго Кандерулезского пехотного полка. Мастер грозится прибегнуть к помощи закона. Датирован позапрошлым месяцем. Как они к тебе попали?
— Не думай об этом, — посоветовала Шишка. — А остальные?
— Частное письмо от мисс в'Айссеройс плантации Новый Фабекью к сестре, мадам во Диолет в Ширин. Шесть недель тому назад. Как случилось, что письмо не дошло до мадам?
— Высокочтимого это не касается. Что еще?
— Письмо-соболезнование Виф Ринилль с бульвара Хавиллак по случаю смерти Лесного младенца Шоколадная Прелесть. А это… адресовано помощнику секретаря во Креву, писано рукой некой Раштизы Пламенный Цветок. Она требует немедленно вручить ей восемьсот цинну в уплату за содействие в… — Ренилл поднял взгляд. — Это письмо не было предназначено для чужих глаз. Где ты его взяла?
— Неважно. Читай, — поторопила Шишка.
— Пожалуй, не стану.
— Ты отказываешь мне в такой ничтожной услуге? Я спасла твою жизнь, лечила и кормила тебя, и вот как ты мне отплатил!
— Я с радостью заплачу тебе, и очень щедро, если только ты согласишься доставить записку в резиденцию…
— Не прибавляй лжи к постыдной неблагодарности! Ложь и неблагодарность ненавистны богам. И если ты не согласишься, я донесу на тебя…
— Неважно, — впервые подал голос Зуда. Его голос сильно напоминал овечье блеянье.
Шишка обратила горящий взгляд на спутника жизни.
— Неважно, — повторил тот со вздохом. — Хватит и того, что он прочитал. Помощник секретаря во Крев. Все, что нам нужно знать.
— Нет, не все! Нам нужно…
— Пока хватит и этого. Подумай. Шишка ненадолго задумалась.
— Ладно, может, и так. Помощник секретаря во Крев несомненно вознаградит того, кто доставит ему послание от его Раштизы Пламенный Цветок. А если он поскупится, более щедрой может оказаться мадам, его жена.
Зуда согласно вздохнул.
— С утра пойдем к помощнику секретаря, — решила Шишка. — А пока, есть еще письма?
Зуда поколебался.
— Ну?
— Скоро, — решился, наконец, Зуда. — Завтра Пыльный клянчит, и режет кошельки у Сумеречных Врат. А сегодня Тень чистит нужники и карманы на центральном вокзале. Если они поработают как надо, завтра будут еще письма.
— Слава богам! Бумаги попадут к нам, а Высокочтимый их нам прочитает.
— Высокочтимый и не подумает, — уведомил ее Ренилл.
— Должно быть, беды и лишения притупили мой слух! Я ослышалась. Я не поняла слов Высокочтимого.
— Ты меня отлично слышала. Не стану читать краденых писем.
— Высокочтимый еще бредит. Не понимает, что говорит!
— Не будет ни вымогательства, ни шантажа. По крайней мере, не с моей помощью.
— Ах, какой чистенький. Какая добродетель, какая чистота сердца! Он совершенен, он слишком хорош для этого грязного мира! С каких высот он взирает на пас, жалких смертных, ползающих среди отбросов! Что он знает о нищете, о голоде, о желании заполучить себе Имя! С его высот этого не разглядеть!
— Заполучить… что?
— Он безупречен! Он выше благодарности! — С отвращением бормотала Шишка. — Он выше того, чтобы платить долги!
— Скажи, сколько ты хочешь получить.
— Сколько стоит жизнь Высокочтимого! Но нет, он выше презренных сделок! Только вот что ему полезно запомнить: пока он не согласится читать вслух письма — пока он не окажет нам эту ничтожную услугу — до тех пор он может считать себя выше того, чтобы делить с нами наш скромный кусок хлеба!
— И оффянки? — вставил Слизняшка.
— И овсянки, моя радость.
— Мне больфе дофтанется! Обещаеф?
— От всего сердца.
— Фот! Я же говорил! — Слизняшка победоносно уставился на больного.
Ренилл взглянул на Зуду. Тот ответил унылым пожатием плеч. От этого помощи ждать не приходится.
— Но ведь есть и другие способы расплатиться с вами, — предложил Ренилл.
— Отлично! Попробуй что-нибудь придумать. Когда надумаешь, дай нам знать. До тех пор — никакой еды. Неблагодарный!
Разгневанная Шишка выскочила из-под навеса, волоча за руку сына. Зуда последовал за ней.
Ренилл лежал, глядя им вслед. Дневной свет начал меркнуть. Они ушли, а голод остался. Миска овсянки — это хорошо, но мало. Нужно заставить Шишку передумать, или выбираться отсюда. Одно из двух. Но пройдет еще не один день, пока Ренилл встанет на ноги.
Он пытался обдумать положение, но мысли блуждали. Ренилл закрыл глаза и погрузился в сон.

Он проснулся утром, еще голоднее прежнего. Лежал на земле рядом с кувшином. В воздухе стояло отвратительное зловоние. Ренилл повернул голову. В двух шагах от него над гниющим трупом вивуры, который никто не позаботился убрать, роились мухи.
Пора кончать с этой ерундой. Пора подниматься и уходить отсюда.
А если за оградой поджидают вивури? 
Может, и не поджидают.
Хорошо бы кто-нибудь из Безымянных сначала осмотрел улицу. Хорошо бы, но скорее дождешься летом снегопада.
Вставай. 
Сперва надо напиться. Ренилл заглянул в кувшин. Воды в нем осталось немного. А когда она кончится?..
Он зачерпнул ковшик, выпил, немного передохнул и попытался встать. Не вышло. Мышцы как студень, голова как пушечное ядро. Легкие совсем не дышат. Отдохни немного и попробуй снова.
На четвертой попытке рядом послышался голос:
— Рано.
Над ним, ухмыляясь, стоял мальчишка Зеленушка.
— Сил еще мало, — пояснил Зеленушка.
— А откуда они возьмутся, без еды-то, — огрызнулся Ренилл.
— Увы, неужто ты голоден?
— Спроси свою хозяйку!
— У, волчица. Не стану у нее ничего спрашивать!
— Все равно, Шишка решила оставить меня без еды…
— Она и со мной часто так обходится.
— …Пока я не прочитаю ей чужие письма, украденные ее муженьком или его подручными.
— Так-так. Придется, значит, прочитать.
— Нет.
— Почему?
— Можешь считать, что этого не позволяют мои понятия о морали. А может, я просто не люблю, когда мне выкручивают руки. Сразу пропадает охота совершать добрые дела.
— Ну и глупо. Останешься голодным!
— Кто бы говорил! Не тебе ли только вчера Шишка приказала скрыться с глаз, а ты ослушался и обзывал ее всякими словами, за что и остался без обеда и без завтрака. Зачем ты это сделал?
— А мне нравится ее бесить. — Зеленушка на минуту задумался. — И еще — она не заставит меня ее слушаться.
— Ну вот.
— А может, это пустая болтовня? Может, Высокочтимый не читает, потому как не умеет?
— Вернее, не желает.
— Но ты правда это можешь?
— Читать? Научился еще ребенком, гораздо младше, чем ты теперь.
— Я-то не ребенок. Никогда  не был ребенком!
— Может быть, это еще придет со временем.
— Хм… — Зеленушка подошел поближе и присел. — Хотел бы я выучиться читать!
— Достойное желание. И вполне выполнимое.
— Мне нечем платить учителю.
— Не все учителя требуют платы. — Перед глазами Ренилла на мгновенье предстало лицо Зилура и снова исчезло.
— Ни один учитель не потерпит, чтобы хоть тень Безымянного коснулась кончика его туфли.
— Я знаю по крайней мере одного, который не стал бы возражать. К тому же это авескийская точка зрения. Вонарцы обходятся без таких предрассудков.
— Что верно, то верно, зато вонарцы презирают нас всех скопом.
— Не все вонарцы — снобы.
— Пускай Высокочтимый попробует это доказать! — с вызовом бросил мальчишка.
— Как я тебе докажу?
— Научи меня читать!
— Я? — Ренилл опешил. Должно быть, голод и слабость притупили его способность соображать, раз он не увидел, к чему клонит парнишка.
— Если ты правду сказал, тогда научи меня. Сегодня. Сейчас.
— Это не так просто…
— Ага! Вот и попался.
— Послушай, Зеленушка. За один день читать не выучишься. Тут нужна не одна неделя, а у меня нет столько времени. По правде сказать, я намерен убраться отсюда, как только встану на ноги. А то и раньше, если сумею уговорить кого-нибудь отнести в вонарскую резиденцию записку с просьбой о помощи…
— Ну, поучи, сколько успеешь, пока ты здесь.
—Я…
— Учи меня, а я принесу тебе хлеба, когда вокруг никого не будет. Можешь мне поверить, я сумею. Видал? — Зеленушка вытащил из кармана огрызок лепешки. — И еще раздобуду, правда!
— Где ты…— Ренилл осекся и предостерегающе махнул рукой. Зеленушка мгновенно упрятал корку обратно в карман. Едва он управился, как перед ними оказалась Шишка со своим унылым супругом.
— Ну, что ты тут затеваешь? — ласково вопросила она.
— Я затеваю? — поразился Зеленушка, состроив совершенно невинную мину.
— Убирайся отсюда, негодник, — беззлобно посоветовала Шишка. — Нам с Высокочтимым надо поговорить о деле, а ты тут мешаешься.
— О каком деле?
— Не твоя забота.
— Высокочтимый мне как брат. Он меня не гонит!
— Вон!
Шишка шагнула к мальчишке, и сорванец предусмотрительно отскочил на несколько шагов, однако остался в пределах слышимости. Женщина больше не обращала на него внимания. Повернувшись к мужу, она приказала:
— Покажи ему!
Зуда живо повиновался, вытащив на свет три запечатанных конверта.
— Новые письма, — без нужды пояснила Шишка. — Только что получены. Высокочтимый прочтет их вслух.
— Кажется, вчера вечером мы уже обсудили этот вопрос, — возразил Ренилл.
— А, то было прошлым вечером. — Она не утратила показного добродушия. — Без сомнения, с тех пор Высокочтимый успел поразмыслить. Без сомнения, он передумал. Его сердце смягчилось.
— Стало еще тверже, — заверил ее Ренилл.
— Сердце — понятно. Ну а желудок? Не пустовато ли там?
Ренилл промолчал.
— Нет, конечно, если голод со временем проходит. Но я, честно говоря, опасаюсь, что дело обстоит иначе. — Шишка сочувственно покачала головой. — Или нет, я ошиблась, еды здесь в достатке. Если Высокочтимый, чью неблагодарную жизнь я спасла, чувствует голод, он может удовлетворить его мясом вивуры. — Она кивком указала на гнилой комок плоти ящерицы.
Ренилл не изменился в лице.
— Не будет ли немного слишком? — попытался вмешаться Зуда.
— Не лезь, — оборвала его Шишка, даже не повернув головы, и супруг тут же стушевался.
— Не глупи, — попробовал увещевать ее Ренилл. — Отнеси записку моим соотечественникам…
— Тьфу, ты что думаешь, стража у ворот пропустит Безымянную? Да и чего ради? Чтобы получить в награду пару цинну? Ты задолжал нам куда больше!
— Не обещай! Побереги глотку, пока она не пересохла. — Ее осенила новая мысль. Женщина заглянула в кувшин с водой и радостно оскалилась. — Эгей, вода-то застоялась, пить уже нельзя. — Она опрокинула кувшин и остатки воды выплеснулись на землю. — Вот так, — добавила Шишка ухмыльнувшись. — Как только Высокочтимый прочитает письма, мы принесем ему хорошей, свежей воды.
— Воистину, ты забываешь об осторожности, — упрекнул Зуда.
— Хватит! — она хлестнула голосом, как кнутом, супруг поморщился. — Я ни о чем не забываю! Это ты забываешь о собственном сыне. Слизняшка должен получить имя!
— Но…
— Он получит имя!  Любой ценой! Мы добьемся этого для него. Слушай, муж мой, и не противоречь! Мы выполним свой долг.
Глаза хищницы обратились на Ренилла.
— И ты, неблагодарный… ты поможешь нам, или никогда больше не узнаешь вкуса воды. Подумай хорошенько. Она отвернулась и решительно зашагала прочь. Зуда, с мученическим вздохом, поплелся за ней. И что теперь делать?
— Она тебя поймала, верно? Подцепила на крючок, не сорвешься. — Зеленушка вернулся и, не ожидая ответа, продолжил: — Гордый Высокочтимый скорее помрет от жажды, чем поступится своей честью.
— Честно говоря, едва ли.
— Но ему не придется ни помирать, ни сдаваться. Я  раздобуду ему хлеба, я  принесу воды. Если, конечно… — Зеленушке не пришлось оглашать условия.
Ренилл покосился на торжествующего мальчишку.
— Ты знаешь буквы? — испросил он.

Учить Зеленушку оказалось неожиданно легко и даже приятно, потому что мальчишка на удивление хорошо соображал. Они начали с алфавита — вонарского, потому что Зеленушка, как большинство горожан-авескийцев, бегло говорил на вонарском, и хоть и был ребенком, отлично понимал, что добиться успеха он может только в среде иноземцев.
— Научусь читать и писать по-вонарски, и тогда, как вырасту, стану писцом в счетной палате в Малом Ширине, — рассуждал Зеленушка. — Буду носить белую куртку и дважды в месяц приносить домой жалование. Заведу квартиру в приличном доме, может, даже на Лауреани, и мясо буду есть три раза в неделю.
— Хорошая мысль. Напиши-ка мне первые десять букв, заглавные и строчные, по порядку. И обрати внимание на косые штрихи, они у тебя обвисают.
— Где, где обвисают? Ты что, слепой? — Зеленушка непочтительно высунул язык.
— Да, обвисают. Если хочешь стать писцом в счетной палате, научись писать как следует.
— Фигня!
— Первые десять букв. За дело!
— Ты, приманка для ящериц! — Зеленушка возмущался больше для виду. Подобрав остроконечную палочку, заменявшую ему перо, мальчик принялся выцарапывать на земле буквы. Он немного помолчал, погрузившись в работу, но задание было слишком легким, и парнишка отвлекся.
— Вот стану писцом в счетной палате, — размечтался он, — пойду в сад Нириены в Малом Ширине, и никто не станет отдергивать подол, чтоб его не коснулась тень Безымянного. Они и знать не будут. Никто не догадается, что я Безымянный. Я их всех одурачу. Буду всюду расхаживать и делать, что хочу, не хуже других.
— А чего ты хочешь?
— А вот вернусь сюда, отыщу Шишку. Она как увидит мою белую куртку, догадается, что я при службе, и станет клянчить денег. Вот она клянчит, такая ласковая, пресмыкается, как голодная псина. А я слушаю, киваю. А как она кончит, тут я и плюну прямо ей в харю. И рассмеюсь, потом уйду и никогда больше сюда не вернусь.
— Да, достойная цель. Этого стоит добиваться.
— Смеешься, да? — Зеленушка нахмурился.
— Понимаешь, я не виню тебя за то, что ты ее ненавидишь. Она весьма неприятная личность.
— Мерзкая, как падаль!
— Но все же для сироты вроде тебя она лучше, чем ничего. Хоть кормит, и то хорошо.
— Кто сказал, что я сирота? — возмутился мальчишка.
— Я подумал…
— И ошибся! Я не сирота. У меня есть родители, здесь же, в ЗуЛайсе. И еще братья и сестры. Они живут в большом доме, в хорошем месте. На улице ДжиПайндру. Я иногда смотрю на тот дом, смотрю, как они входят и выходят.
— Понятно…
— Ты мне не веришь!
— Я этого не говорил.
— Я по лицу вижу, ты думаешь: «Бедняга мечтает, выдумал себе семью».
— Не надо говорить за меня, Зеленушка. Вернемся к уроку. Я просил тебя написать первые десять букв.
— Плевал я на твои буквы! Ты меня за вруна держишь! Думаешь, ты такой умный, а сам ничего не знаешь! Говорю тебе: мой папаша большой человек, богач, из касты Крылатых. И дом у него большой, а над дверью уштра вырезана. Уштра — знаешь, она означает «торжество в покорности». В покорности воле богов. — Зеленушка скорчил гримасу. — Мой отец уж такой покорный, такой покорный. Когда я родился, луна со звездами были закрыты облаками, так что меня нельзя было приписать ни к какой касте. В других семьях взяли да и подкупили бы Свидетелей Рождения, чтоб те подправили время. Так часто делают. А мой папаша склонил голову и покорно подчинился воле богов, вот я и стал навсегда Безымянным. И оставить меня нельзя было — лишенный касты оскверняет дом, — вот и отдали Шишке, и платят ей каждый месяц, чтоб она кормила меня размазней и колотила, когда сумеет поймать.
— Откуда ты все это знаешь? Шишка рассказала?
— Ага, да я ей не поверил, а потом проследил за ней, когда она ходила в тот дом за деньгами. Они ей монеты из окна швырнули, чтобы не коснуться ее тени и не дышать с ней одним воздухом.
— И ты думаешь, это твоя семья?
— Не думаю, а знаю. Остальные — братья и сестры — они на меня походят.
— А ты с ними когда-нибудь говорил?
— Ха, с ними поговоришь! Они бы отвернулись, если бы я хоть близко подошел. Они на меня и не посмотрят, и слушать не станут.
Ренилл не нашел, что ответить.
— Да мне это все равно, я о них и не думаю. — Ренилл передернул плечами. — Пусть хранят чистоту своей касты. Не стану я пачкать их дом. Торжество в покорности! — много им от нее радости. Пусть ползают на карачках перед своими богами! А я  стану писцом в счетной палате, буду носить белую куртку и никому не стану кланяться… Вот только читать научусь. Учи меня. Времени мало. Давай, учи!
— Очень хорошо. Я с удовольствием помогу тебе. Ты толковый ученик. — Ренилл приподнялся и сел.
— Правда? — Зеленушка кинул на него быстрый взгляд. — Не обманываешь?
— Правда. Итак, ты хорошо запомнил буквы, и хотя косые штрихи немного…
— Косые штрихи у меня — лучше не бывает! Они…
— Провисают. Ничего. Ты можешь поработать над ними на досуге. Теперь пора тебе узнать, что каждая буква вонарского алфавита обозначает определенный звук. Напиши на земле все буквы, и я покажу тебе… — Ренилл запнулся. У него снова закружилась голова.
— А, яд вивуры еще не весь из тебя вышел. Вот, выпей-ка. — Зеленушка протянул ему воду в стеклянной бутылке, найденной где-то на свалке.
Ренилл плеснул немного себе в лицо, остальное выпил.
— А теперь ложись. Ну, вот так, полежи-ка. Есть хочешь? Вот… — Зеленушка протянул ему черствую корку. — Поешь, наберешься сил. Давай, ешь.
— Нет, спасибо. Лучше съешь сам, или оставь на потом. А то, как бы Шишка не увидела.
— Где ей!
Мальчик, кажется, был прав. За последние тридцать шесть часов Шишка ничего не заподозрила. Она время от времени заходила, чтобы потребовать от беспомощного пленника помощи в чтении украденных писем, но снова и снова получала отказ. Женщина злилась и все больше недоумевала, но пока не проявляла никаких признаков подозрительности.
— Попадешь ты со мной в беду, — предостерег мальчика Ренилл. — Если Шишка тебя поймает…
— Ну и что она сделает? Поколотит, так не убьет же! Грозится она много, но взаправду не согласится потерять верный заработок.
— А остальные дети… такие же, как ты? Безымянные из принадлежащих к касте семей, которые платят за них?
— Все, кроме того жирного, Слизняшки. Этот ее собственный. Шишка души в нем не чает. Выгадывает на жратве, бережет каждую полушку, лишь бы накопить столько, чтоб купить сыночку имя.
— Как это — купить имя?
— А вот, даст взятку Свидетелю Рождений, подкупит астромага, приобретет все документы, печати и знаки принадлежности к касте. Так часто делают, только это дорого, очень дорого. Не один год копить придется.
— Думаешь, у нее это выйдет?
— Когда-нибудь. Чего только она не сделает для своего сыночка. А что тогда? — Зеленушка безжалостно рассмеялся. — Слизняшка получит касту, и знать не захочет свою мамочку, словно ее и не было. Уйдет и забудет. Вот тогда я и посмеюсь!
— Вот как?
— Опять Высокочтимый так смотрит!
— Как смотрю?
— Словно на червяка. С большой высоты.
— Неправда. Я, кажется, понимаю. Когда я был таким, как ты, мне пришлось жить с дядей, а он был женат на даме, кое в чем напоминавшей Шишку. Интересно, как бы понравилось Тиффтиф такое сравнение?  Я ненавидел ее от всего сердца, — продолжал Ренилл. — И часто мечтал, как отомщу ей, когда вырасту.
— А, это мне знакомо! — В глазах Зеленушки вспыхнул интерес. — Она тебя била — эта женщина?
— Давала пощечины, довольно часто.
— Подумаешь, пощечина. Тьфу!
— И запирала в чулан.
— В чулан? Со мной такого не бывало.
— Я предпочитал проводить день в других местах.
— И как, отомстил ты ей?
— Нет. Я в конце концов стал взрослым. И тогда я взглянул на дядину жену и увидел жалкое ничтожное существо, которому не стоит мстить. И ты тоже однажды вырастешь.
— И научусь читать!
— Только если мы не будем забывать об уроках. Давай начнем сначала. — Ренилл осторожно уселся. Голова больше не кружилась. Сейчас он чувствовал себя почти здоровым. — Напиши буквы. Нам надо поторапливаться. Я уйду, как только смогу ходить, а этого, похоже, не так уж долго ждать.

Глубоко под землей, под храмом ДжиПайндру, в камере, именуемой Святыней, царила непроглядная тьма. Двое, находившиеся там, не замечали ее. Ни один из них не нуждался в свете. Их беседа поставила бы в тупик любого смертного, который решился бы подслушивать, потому что велась она по большей части без слов. Однако способность младшего читать и передавать мысли уступала силе истинного Сущего, происходящего из мира Сияния, и потому они иногда переходили на язык Исподнего мира, известный как древний чурдишу. В переводе на понятный людям язык, если бы такой перевод был возможен, разговор звучал бы примерно так:
— Отец. Великий. — Это говорил младший — неизмеримо древний по человеческим меркам, и все же совсем юный в сравнении со вторым — взывая к собеседнику, который никак не откликался. Помедлив, первый повторил, с силой выкрикнув в темноту: — Аон-отец! 
Пришлось повторять не один раз, прежде чем пришел ответ — не слова, просто волна ощущений.
Вал раздражения, недоумения, нетерпеливого любопытства.
— Ты знаешь меня. Ты не забыл. Нарастающее нетерпение.
— Я — КриНаид. — Эти слова, произнесенные вслух голосом, мало напоминающим человеческий, вызвали долгожданный ответ:
— Первенец. 
— Да! — наконец-то узнан. Что-то вроде вздоха затерялось в темноте. — Я предстаю пред Ликом Твоим и уповаю найти силу в Сиянии.
— ? 
— Уровень Сияния… ты не забыл источник своей Божественной мощи?
Безмолвное согласие. Отец помнил.
— Ты поможешь своему первенцу?
Недоумение. Раздражение и никаких признаков понимания.
— Пришельцы с запада дерзнули препятствовать Твоим почитателям. Они заслали соглядатая в Твой храм, незваными проникли на обряд поклонения Тебе, они готовы запретить само Обновление. Ты помнишь?
Продолжительное молчание, но наконец, Он вспомнил. В беспросветной тьме вскипел опаляющий гнев.
— Да-да, возненавидь их, Отец!
Смутное, но горячее возмущение.
— …И помоги мне избавить от них Авескию.
— Дай мне силу! Наполни меня силой, пусть она течет сквозь меня, — быстро заговорил КриНаид, чувствуя, как рассеивается нестойкое внимание собеседника. Когда-то разум отца был непостижимо велик. Но то было давным-давно. — Просвети мой разум, дабы я мог исполнить волю Твою!
Снова тишина. Казалось, Отец пытается собрать расплывающиеся мысли. Должно быть, ему это удалось, потому что младший ощутил знакомое тепло, знаменующее приход силы высшего измерения. КриНаид-сын расслабился, на время забыв о своей цели и отдавшись наслаждению. Вот, подумал он, как думал уже десять тысяч раз, что значит быть Сущим, Сознающим уровня Сияния. Сила, уверенность, ясность и цельность ума. Они принадлежат ему по праву рождения, так и должно быть… Так должно быть.
Безнадежно просить Отца, который все больше теряет память и уже не способен сосредоточиться. Бесполезно и глупо веками повторять все ту же просьбу. И уж конечно, это не имеет смысла теперь, когда сила Сияния наполняет его разум и получеловеческое тело, зажигая свет в талисманах, усыпающих его одеяние.
Белые лучи, осветив часть камеры Святыни, стали ослепительными. КриНаид стоял у стены пустой каменной кельи, лишенной мебели и всяких украшений. Здесь, в этой камере, он снял маску, открыв лицо, многие века не виденное никем, кроме не представимого существа, обитавшего в этой тьме. Свет иного мира едва касался его, застывшего посреди камеры; все прочее терялось в тенях.
КриНаид-сын не видел сейчас ни каменных стен Святыни, ни ее обитателя. Его разум, усиленный мощью иного мира, устремился вдаль от ДжиПайндру, странствуя по извилистым улицам ЗуЛайсы и достигнув, наконец, Цели.
Маленький пруд, священный водоем РешДур на окраине города, вода которого всегда горяча и пахнет серой. Эта вода, явно волшебная, давно считается наделенной милостью богов. И потому сюда стекаются паломники со всей округи, чтобы исполнить ежегодный обряд очищения. Сейчас как раз и шел такой обряд. Не менее сотни купальщиков стояли по пояс в желтовато-коричневой воде.
Да исполнится воля Отца…
Разум КриНаида увидел водоем, словно сквозь гигантскую линзу, и через ту же линзу он направил луч силы Сияющего уровня на пруд РешДур.
Результат не заставил себя ждать.
КриНаид помедлил мгновение, чтобы удостовериться в успехе своего деяния. Затем, отозвав разум, он вернулся в Святыню под ДжиПайндру.
— Свершилось, — объявил он, быть может, без надобности. Прежде Отец бы  видел и знал сам. Ныне, однако, божественное всеведение было сомнительным.
Отец не отвечал, ни вслух, ни мысленно. Быть может, Он слышал и был удовлетворен, а быть может, просто ничего не заметил.
Сияние талисманов быстро угасало. Так же тускнел и свет в его сознании. Как всегда, КриНаид испытал острое и мучительное чувство потери. И как всегда, он отчаянно старался удержать иссякающую силу: тщетно. Ни усилия воли, ни власть над своим разумом, обретенная за долгие века жизни, не в силах были сохранить этот свет, но долгий и горький опыт не помогал смириться с потерей.
Кончено. Ушло. Мертво. В Святыне снова стало темно. КриНаид-сын снова чувствовал себя калекой. И горькое разочарование, не ослабевшее за столетия, заставило его спросить:
— Аон-отец, когда же я займу свое место среди Сознающих уровня Сияния?
Невежественные Сыны служили Отцу в надежде на последнюю награду — вечную жизнь среди богов, в Ирруле. Разумеется, эта надежда была тщетной, ибо грубый дух Исподнего мира не способен влиться в хрупкую ауру Сияния. Но КриНаид-сын, первенец самого Сущего Аона, тело которого несло явные признаки божественного происхождения, конечно, мог рассчитывать на преображение. По крайней мере, так хотелось .думать Первому Жрецу. Но время от времени ему нужно было слышать подтверждение.
Сейчас ответом ему было молчание.
Словно посреди Святыни образовалось пустое пространство.
— Отец, услышь меня. — Как жалко звучит голос! Как слабо и жалобно, как по-человечески. Он стыдился себя, и все же не мог сдержаться. — Будь добр к своему первенцу, очисти его от несовершенства Исподнего мира, дабы он мог занять свое истинное место рядом с Тобой.
— Дай мне надежду, Отец. Отзовись.
Безмолвный отклик нес в себе бесконечное недоумение, раздражение и скуку. Ни малейшего намека на узнавание или интерес, хотя бы на понимание обитающего среди теней.
— Ты же знаешь меня. Ты помнишь меня, своего сына.
Молчание, безграничное, как смерть. Отец ничего не помнил. Быть может, спал, или мысли его блуждали далеко отсюда. Даже бог, как видно, подвластен разрушительной силе времени.
КриНаид оборвал мольбу. Взывать к Отцу бесполезно, а может, и опасно. Как грустно проходят последние годы. Дряхлость подступает к Аону медленно, но неумолимо. И прежде случалось, что его разум слабел — но это всегда проходило бесследно. Никогда еще Отец не впадал в подобное умственное бессилие, и никогда не возникало прежде и тени сомнения в возможности его обновления. А в этот раз… вернется ли разум? Если нет, если божество неизлечимо — КриНаид ясно понимал, что тогда этот мир теряет для него и смысл, и цену.
— Это должно измениться, — громко сказал Первый Жрец гулкой пустоте. — Измениться или кончиться.
Ни ответа, ни знака, что слова его услышаны. И на лице КриНаида, скрытом тьмой; появилось выражение, в котором не без труда можно было узнать печаль.

Происшествие на водоеме РешДур потрясало скорее внезапностью и жестокостью, чем явно сверхъестественными причинами катастрофы. Ни грозы, ни землетрясения, ни упавших с неба камней — ничего, что объяснило бы внезапные и ужасные метаморфозы. Рассказы многочисленных свидетелей, хотя и расходившиеся во множестве деталей, все сходились на том, что вода в пруду вдруг забеспокоилась, словно повинуясь мощному течению. Мириады крошечных водоворотов взбаламутили гладкую поверхность, и из них поднялся пар, которые некоторые описывали как «небесное благоухание», а другие как «отвратительное зловоние». Испарения, то желтые, то зеленоватые, быстро рассеялись, и вода начала мерцать. Свет, поначалу едва заметный, быстро усиливался, и вместе с тем вода нагревалась. Через несколько секунд она закипела.
Верные, которым посчастливилось стоять на отмели у берега, успели выскочить на берег и отделались ошпаренными ляжками. Тем, что стояли или плавали на глубине, пришлось хуже. Они умерли от ожогов, едва ли успев понять, что происходит. Несколько самых сообразительных бросились к берегу, но бурлящая вода сбивала с ног. Их бьющиеся тела бросало из стороны в сторону. Вопли предсмертной муки звучали недолго. Скоро только трупы кувыркались в воде, как куски мяса в кастрюле с кипящим супом.
Свечение погасло. Вода постепенно остывала и успокаивалась. Все стало, как прежде, и только вареные тела оскверняли, а может наоборот, освящали воды РешДура.
— Что произошло и что это означало? — Размышляли богобоязненные зулайсанцы, занимаясь невеселой работой по извлечению трупов. Ответа не пришлось долго ждать. Не прошло и нескольких часов после катастрофы, как распространился слух — откуда он пошел, неизвестно — что гибельное возмущение вод РешДура выражало гнев богов. Божества гневались на бесчисленные грехи, совершенные Лишенными Касты пришельцами с запада, и не стерпев их, боги явили свою волю.
На улицах ЗуЛайсы начали собираться мятежные толпы авескийцев.

6

— Что там такое?
— Ты про шум? — спросил Зеленушка.
Ренилл кивнул. День клонился к закату. На землю легли длинные тени, но жара стояла убийственная. Под навесом было чуть прохладнее, но все равно невыносимо. С улицы, из-за высокого забора, доносились крики.
— Они весь день там вопят.
— Сердятся. Хотят убить Высокочтимых. Всех Высокочтимых. Тебе еще повезло, что ты здесь. Сюда никто не сунется.
— Почему им вздумалось убивать Высокочтимых именно сегодня, а не вчера и не завтра?
— Их жрецы расшевелили. Говорят, Аон-отец сердится на вонарцев.
— Это не ново.
— Э, в этот раз есть доказательства, вот все и поверили.
— Какие же это доказательства?
— Вареные купальщики, — буднично пояснил Зеленушка. — В пруду РешДур вода засветилась и вскипела как суп. А паломники, которые там омывались, все и сварились.
— Чепуха.
— Как он много знает, хоть и лежит здесь целые дни носом к верху.
— Но ведь этого не может быть!
— Это ты так говоришь! А как же все видели? Сотни глаз видели! 
— Массовая истерия.
— Это еще что за штука?
— Им почудилось, — пояснил Ренилл.
— Всем сразу? — усмехнулся Зеленушка. — Все ошибаются, и только укушенный ящеркой Высокочтимый знает правду?
— То, что ты описываешь, невозможно.
— Для богов нет ничего невозможного!
— Предположим, это верно. — Та тварь под ДжиПайндру! Это и есть бог?  — Но если боги гневаются на вонарцев, к чему кипятить авескийских паломников? Разве это разумно? Почему бы не обратить свой гнев прямо на вонарскую резиденцию?
— Кто постигнет пути богов? — продекламировал Зеленушка.
— Это не ответ.
— Аон-отец желает получить от авескийцев доказательства их веры. Мы должны оправдаться перед ним. Так говорят Сыны. — Мальчик запнулся. — Вот только, ты не скажешь…
— Что сказать?
— Что значит «оправдаться»?
— У этого слова несколько значений. В данном случае, я думаю, оно означает, что Сыны требуют от жителей ЗуЛайсы доказать Аону-отцу, что у него есть причины пока не давить их как гусениц.
— Это нечестно!
— Кто постигнет пути богов! — процитировал Ренилл. — Успокойся, Зеленушка. Может, жрецы ошибаются, а может, я ошибаюсь. Вот выучишься, сам решишь. А пока вернемся к алфавиту. Только сперва… у меня опять в горле пересохло.
— Больно уж ты много говоришь. Держи. — Зеленушка протянул ему бутыль с водой.
Ренилл пил спокойно. Ни к чему ограничивать себя, когда Зеленушка всегда готов принести еще. Вода была тепловата и мутновата, но в разгар жаркого времени года и то хорошо. Однако не успел он сделать и нескольких глотков, как уши резанул торжествующий вопль:
— Я фидел! Фидел, фто ты фделал!
Они не заметили подкравшегося к ним Слизняшки. Теперь толстяк стоял под навесом и обвиняюще тыкал в них пухлым пальчиком.
Ренилл с Зеленушкой встревожено переглянулись.
— Ты даеф воду вападному Бевымянному! Ну погоди, Веленуфка!
— Посмей только донести, жирный, я тебе шею сверну, — серьезно пообещал Зеленушка.
— Не ифпугаеф!
— Скажи только слово!
— Не подфоди ко мне. Маме фкажу!
— А знаешь ты, каково это, когда тебя жарят заживо? Ме-едленно, Слизняшка!
— Мама! МАМА! — Слизняшка, завывая, обратился в бегство.
— Этого я и боялся, — вздохнул Ренилл. — Из-за меня ты нажил беду от Шишки.
— Тьфу, кто боится эту каргу! — Зеленушка храбрился, но не мог скрыть тревоги.
— Она может сильно испортить тебе жизнь.
— Плевать на нее! Очень испугался!
— А вот я боюсь. Пора мне уходить.
— Ты еще не можешь уйти. Слишком слаб, на ногах-то не стоишь, где там ходить.
— Если надо, устою.
— И вовсе не надо. Еще слишком рано! И я еще не научился читать.
— Почти научился.
— Почти не считается! Не уходи! Я не отпущу! — Зеленушка скрестил руки на груди. — Слыхал? Я тебя не отпущу.
— Отпустишь. Послушай, твоему обучению и так конец. Шишка больше и близко не подпустит тебя ко мне…
— Ей со мной не справиться!
— Отлично справиться. Мы оба это понимаем. Но вот что я тебе скажу: читать ты будешь. Я об этом позабочусь. Сам вернусь, когда смогу, или пришлю вместо себя кого-нибудь, кто закончит мою работу.
— Сказки рассказываешь!
— В эту можешь поверить. А теперь помоги мне встать.
— Сам вставай! И куда же ты собрался?
— Подальше отсюда!
— Ну давай, давай… Жрецы с вивурами поджидают тебя на улице за оградой. Уже много дней там околачиваются. Увидят — и тебе конец. Лучше оставайся здесь и научи меня читать.
— Ты мне не врешь?
— Разве я посмел бы врать Высокочтимому?
— Послушай, Зеленушка… — Ренилл осекся, заметив надвигающуюся на них Шишку, мрачную, как грозовая туча. За ней, пыхтя, поспевал Слизняшка.
— Ах, наш Зеленушка никого не слушает! — Шишка, как видно, подслушала последние слова и оскалила зубы в усмешке. — Зачем ему слушать, он и так умный. Только иногда делает ошибки. Он безобразничает у меня за спиной. Он не слушается, он лжет, он все делает наперекор. Это все ошибки.
— Он наввал меня: «вырный», — наябедничал Слизняшка. — Он фказал, фто убьет меня, мама!
— Еще одна ошибка, мой милый. И большая!
— Ты только грозишься! — дерзко крикнул Зеленушка.
— Опять ошибка. Самая большая. — Шишка с размаху запустила в голову мальчика камнем, спрятанным до того в кармане.
Зеленушка как раз начал вставать, и булыжник ударил его прямо в грудь. Он покачнулся, но удержался на ногах и не проронил ни звука, только побледнел так, что было заметно даже сквозь бронзовый загар.
Шишка мгновенно подскочила к нему и сбила с ног ударом кулака в лицо.
— Ну, так кто только грозится? — спросила она. Ответа не было.
— Как, неужели прикусил язычок? Ну-ка, вставай! Зеленушка лежал, не двигаясь. Шишка пнула его ногой.
— Прекрати, — сказал ей Ренилл. Шишка в удивлении повернулась к нему.
— Ему полезно, — объяснила она. — Научится себя вести.
— Тем не менее, прекрати.
— Почему? — Она, казалось, искренне недоумевала.
— Потому что я прошу.
— Тебя это не касается! — Женщина начала злиться. — Никто тебя не просил вмешиваться.
— Но я вмешиваюсь. Оставь мальчика в покое, не то…
— Что «не то»? Что ты сделаешь? Гнилые объедки ящериц, ты даже встать не можешь. Ну, что ты сделаешь?
— Сообщу вонарским властям, что ты моришь голодом и избиваешь доверенных тебе детей. Закон, знаешь ли, запрещает так обращаться с детьми.
— Ну и что? — Шишка небрежно махнула рукой. — Думаешь, вонарским властям есть дело до того, что творится здесь, у Безымянных? Кому до нас дело!? Давай, доноси, сколько влезет!
Она, конечно, была совершенно права. Этим ее не запугаешь, подумал Ренилл.
— Я сообщу им, — добавил он, поразмыслив, — что вы с муженьком занимаетесь воровством и вымогательством. Уверяю тебя, это заинтересует власти.
— А доказательства-то где, а?
— Я могу пересказать содержание украденных вами писем. И мое слово тоже кое-чего стоит.
— Неблагодарный! — взорвалась женщина. — Бездушный и неблагодарный иноземец! Вот как ты платишь мне за спасение жизни!
Во время этой перепалки Зеленушка лежал неподвижно и молча, собираясь с силами. Теперь, немного придя в себя, он вскочил на ноги.
— Мама! — всполошился Слизняшка. — МАМА!
— Под задней изгородью большая дыра, — быстро шепнул Рениллу Зеленушка и бросился бежать. Шишка попыталась схватить его, но поймала только воздух. Мальчик мгновенно скрылся из виду.
— Не видать тебе больше еды! — крикнула ему вслед Шишка. Ответа не было, и ее внимание вновь обратилось на Ренилла. — И тебе тоже! Некому тебя больше кормить да поить. Ссохнешься, как изюмина. Если не станешь нам читать. Решай поскорее, Высокочтимый… пока еще голос не потерял.
— Я извещу…
— Никого ты не известишь. Я этого не допущу, понял? Я сумею защитить себя и Слизняшку. Ради этого я на все пойду. Подумай об этом.
Ренилл подумал. Будущее казалось непривлекательным. Эта женщина, помешанная на своем сыночке, способна на все.
— Мне стыдно за Высокочтимого! — Шишка вновь обрела достоинство. — Он попрал мое гостеприимство. Ему решать, чем загладить вину. Пока он не исправится, может валяться здесь, в собственных испражнениях. Он заслуживает этого, потому что он не что иное как…
— Неблагодавный! — вякнул Слизняшка.
— Правильно. Идем, моя радость.
Мать и сын, взявшись за руки, вышли из-под навеса.
Ренилл остался лежать, глядя им вслед. Чадолюбивая хищница достаточно прозрачно намекала на убийство, и ему не хотелось оставаться в ее жилище еще на одну ночь. К счастью, в этом и не было необходимости. Он уже достаточно оправился, чтобы стоять на ногах и кое-как передвигаться. Как отсюда выбраться? Правду ли сказал Зеленушка о поджидающих за калиткой вивури? Скорее всего, правду. Иначе зачем рассказывать о дыре под забором. Запасной выход? Как только стемнеет, Ренилл должен найти его. Лучше уйти не прощаясь, чтобы не тревожить Шишку.
Солнце садилось. Ренилл следил за вспыхнувшим и теперь медленно гаснувшим небом. Темнота не принесла прохлады, раскаленный ветер доносил запахи дыма, отбросов и пряностей. На небе появилась половинка луны, и небесная танцовщица Нуумани поднялась над его головой. В приюте Безымянных загорелись костры — в горшках булькала похлебка, тихо гудели голоса. Время проходило, луна поднималась все выше, а голоса смолкали. Настала глубокая ночь, Безымянные уснули. Их храп доносился сквозь тонкие стены шалашей и хижин.
Лунный свет пробрался под навес. Пора было идти. Ренилл поглубже вздохнул и встал на ноги. Не так плохо, как можно было ожидать. Качает, но идти можно, спасибо Зеленушке, кормившему и поившему больного. Рениллу хотелось проститься с мальчиком, но Зеленушка пропал, быть может, навсегда.
Вернется. Что еще ему остается? 
Никто не остановил Ренилла, осторожно пробиравшегося между хижинами. Ни Шишки, ни ее супруга не было видно, за что Ренилл истово возблагодарил богов. Он добрался до задней изгороди и легко отыскал подкоп.
Зеленушка пробрался бы здесь без труда, но взрослому было тесновато. Ренилл полз на животе, цепляя стены спиной и боками. Он выбрался наружу в незнакомый переулок где-то в Старом Городе. До Малого Ширина не одна миля. Не одна миля до помощи земляков, а он истощен, и в кармане ни гроша. На улице не видно фози, да и как наймешь, если нет денег. Придется идти пешком.
Он потерял немало времени и драгоценных сил, пока разобрался, где находится. Наконец под фонарем он наткнулся на бодрствующего заклинателя змей, который возился с больной гадюкой. Тот указал ему путь к Воротам Питона. Спустя несколько долгих минут Ренилл выбрался из путаницы переулков Старого Города. Теперь он знал, где очутился — до Малого Ширина по-прежнему далеко, а силы быстро улетучивались. Он медленно брел вперед, то и дело останавливаясь передохнуть, и все равно скоро выдохся. Его замучила жажда, и какое-то время он ни о чем не думал, кроме пересохшего горла. Спасение явилось в виде общественной колонки на маленькой площади в паре миль от центрального вокзала.
Обратиться к служащим на вокзале вонарцам? Можно занять денег или попросить довезти до резиденции. Нет, вонючему, грязному, заросшему щетиной, в одежде местного оборванца, ему нечего и пытаться. Едва ступит на порог, его вышвырнут пинками, и никакая чистота восточно-ширинского выговора не поможет. Бесполезно. Он от души напился ржавой воды, ополоснул лицо, шею, запястья. Отдохнул немного и попил еще, прежде чем снова отправиться в путь.
Полегчало. Усталость не прошла, идти еще далеко, а все же полегче.
Так казалось Рениллу, пока он не добрался до обелиска Набаруки, где толпились бессонные горожане. Снова сжигают чучело? Нет, на этот раз не видно ни хвороста, ни огня. Только наскоро сколоченный деревянный помост, ряд фонарей и усталый поджигатель, будораживший выкриками толпу. Ренилл прислушался и уловил обрывки фраз:
— …Гнев богов… чума с запада… безбожные пришельцы… очистить Кандерул…
Обычная гневная проповедь, обычные призывы к мятежу. Ничего нового, но сегодня народ горячо отзывался на каждый выкрик. Горожане казались усталыми, но они жадно внимали оратору. Сколько времени провели они тут, слушая фанатика Отца-Аона? Всю ночь? И долго ли ждать, пока искусно разжигаемая ярость обратится на чужеземцев? Когда это случится — а случится непременно — кровопролития не избежать. Вонарцев перебьют до последнего младенца.
Отец будет доволен. Он ведь любит младенцев.
А Он существует, воистину существует. Ни один вонарец не поверит — пока сам не увидит Его. А что тогда?
Ну, что ты сделаешь? —  звучала у него в ушах издевка Шишки. — Что тут можно  сделать? Иметь дело со взбунтовавшимися туземцами, горящими непомерным религиозным рвением, само по себе достаточно плохо. А каково противостоять враждебному чуждому божеству?
Божеству? Смешно!
А что же Это было? 
Ответа пока нет.
Может быть, лучше вонарцам покинуть Авескию, пока не поздно.
Попробуй-ка убедить в этом протектора.  Да никого не убедишь, если уж на то пошло.
Что он скажет во Труниру, когда доберется до резиденции? Ровно столько, чтобы он бросил Второй Кандерулезский на ДжиПайндру? А справятся ли солдаты-смертные с Этим? Уязвимо ли Оно для обычного оружия? Возможно ли ранить или убить бога? Неизвестно.
И вообще, применение силы — не обязательно самый мудрый выбор. Кто сказал, что с Аоном-отцом нельзя договориться, прийти к разумному соглашению?
Возможно. Но почему-то Ренилл в этом сомневался.
Он шел дальше. Обелиск остался позади, и теперь Ренилл, никем не замечаемый, шагал по улице ДжиПайндру, между подстриженными живыми изгородями и большими домами, населенными богатыми местными купцами и дельцами. Дальше улица Лурулеанни, где в добротных многоквартирных домах проживают туземные клерки и мелкие чиновники. Еще одна короткая остановка, новый тяжелый переход, и вот наконец Ренилл подошел к Сумеречным Вратам, границе Малого Ширина.
Уже близился рассвет, но звезды еще не начали бледнеть. Было очень поздно, или очень рано — как бы то ни было, улицы должны были быть пустынными — но нет. Туда и сюда сновали кучки озабоченных авескийцев, кое-где мелькали даже фози. Гудели взбудораженные голоса, а толпа становилась все гуще по мере приближения к кварталам, заселенным вонарцами.
Ренилл вышел через Сумеречные Врата на бульвар Хавиллак. Здесь было сравнительно тихо. Дальше по улице мелькали люди и горели огни факелов, словно по случаю какого-то празднества. Только настроение толпы было совсем не праздничным. Слышались злобные выкрики, в окна домов, по вонарскому обычаю закрытых ставнями, летели камни. В щелях некоторых из них мелькали огоньки, выдавая присутствие затаившихся обитателей. Только один дом стоял нараспашку, ярко освещенный изнутри. Освещенный пламенем — пламя пожирало вонарские шторы, резную западную мебель, картины в золоченых рамах. На фоне языков пламени мелькали силуэты туземцев. Дом помощника секретаря во Долиера. (Покойного во Долиера?) У него хранилась коллекция редких рукописей, припомнил Ренилл. Отличная растопка. Где же Второй Кандерудезский?
Это стало ясно, когда Ренилл добрался до проспекта Республики, выходившего к резиденции. Освещенную фонарями улицу запрудила толпа, болезненно возбужденная, словно отравленная каким-то чудовищным ядом. Когда он видел здание в прошлый раз, раздраженные горожане швырялись камнями и выкрикивали оскорбления. Теперь они просто стояли молча, но это молчание было страшнее, чем самая злобная брань. Ренилл заметил, что почти все были вооружены. Ножи, старинные мечи, тяжелые дубинки, пестрая коллекция огнестрельного оружия. Между зулайсанцами и запертыми воротами стоял двойной ряд солдат Второго Кандерулезского. Остальные, несомненно, собраны во дворе за стеной или в самой резиденции.
Вот как,  Ренилл осознал, что ожидал взрыва уже долгие дни, недели, целую вечность. Значит, сегодня?
Удивительно мало шума и движения. Все замерло, ожидая искры, которая вызовет взрыв. Ренилл невольно напрягся. Представилась бочка с порохом и поднесенная к ней спичка.
Но проходили минуты, а спичка не загоралась. Может быть, туземцы медлили потому, что среди них не нашлось вождя, который бросил бы их вперед. А может быть, их сдерживала уверенная неподвижность солдат, замерших в ожидании приказа. Время затаило дыхание, тянулась вечность, и все оставалось как прежде.
И вот кто-то в толпе выкрикнул ругательство, обычное грязное ругательство. Остальные подхватили, толпа завыла и завизжала. Один камень взлетел в воздух — за ним последовал град булыжников. Несмотря на грозный гул и далеко не безобидный обстрел, настроение резко изменилось. Напряженная, почти ощутимо повисшая в воздухе ненависть разрядилась в привычном мелком мятеже. Бунт был яростным, а ярость авескийцев — пылкой, но до резни отсюда было еще далеко. Пока. 
Солдатам Второго Кандерулезского к подобным вспышкам было не привыкать. Легкие щиты, предназначенные для уличных стычек, отражали камни и комья грязи. Короткий приказ — и шеренга двинулась вперед. Толпа не разбежалась — отступила на несколько шагов и застыла вопящей стеной.
Ренилл двигался вместе с толпой, но как только масса тел чуть расступилась, протолкался к обочине и укрылся в темной дверной нише. Сегодня в резиденцию не вернуться. Не пробиться, пока не разойдется толпа. Придется подождать несколько часов — или несколько дней. А пока что делать, куда идти? Теперь он особенно остро почувствовал, что измучен. В горячке он на время забыл о себе, но теперь слабость подступила снова. Немало дней пройдет, пока он окончательно избавится от яда вивуры.
Отдохнуть бы, выспаться. Желательно в собственной постели.
А почему бы нет? На бульваре Хавиллак, ближе к Сумеречным Вратам, более или менее спокойно. Конечно, дом заперт на все засовы, как и любой из домов в Малом Ширине, но консьерж, если его хорошенько припугнуть, впустит. Можно принять ванну. По-человечески поесть. Поспать.
Удивительно вдохновляющая мысль. Усталость была позабыта. Он шагнул на улицу — и снова метнулся в тень, приметив знакомый силуэт, скользнувший к нему на расправленных крыльях. Всякий бы принял его за летучую мышь, но только не Ренилл. Сердце стучало, словно он уже пробежал что есть духу не одну милю. Осмотреть улицу. Неподалеку стояла темная тень, наблюдавшая из-под капюшона за полетом вивуры. В толпе, конечно, есть и другие. Жрецы-убийцы редко действуют в одиночку.
Как они умудрились выследить его? И как он не заметил преследователей за прошедшие часы?
А они и не думали выслеживать. Просто направились прямо к резиденции и дожидались твоего возвращения. 
Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, где его ждать, тем более после того, как он любезно сообщил им на Обновлении свое имя.
Невозможно. Ему просто приснилось, что он это сделал. Бред.
Это было. Они знают твое имя. 
И адрес?
Толпа на время позабыла о здании резиденции, занявшись соседними домами. Солдаты держали строй перед воротами и не пытались препятствовать враждебным действиям.
Вивура и ее хозяин затерялись в сутолоке.
Часто дыша, Ренилл выскользнул из своего убежища и поспешил прочь. Расстояние от резиденции до дома он покрыл за несколько минут. По дороге никто не остановил его и, кажется, даже не заметил, однако немного не дойдя до дверей, Ренилл остановился и внимательно огляделся. По всему бульвару горели фонари, большие лампы освещали Сумеречные Врата, так что их хорошо было видно. Здание, как он и предполагал, было накрепко заперто. В паре окон горел слабый свет. Окон его квартиры отсюда видно не было — неизвестно, дома ли его единственный дряхлый прислужник и не спит ли. Здесь, на границе Малого Ширина, все было довольно мирно. Вот только кто-то затаился в тени у самого подъезда — и не мерещится ли у него на плече маленькая крылатая фигурка? А вот и другой, неподвижный, как статуя, на краю освещенного круга — чего ждет? И темное пятно, прилепившееся к карнизу над дверью — летучая мышь? Нет.
Здесь не скроешься. Да и вообще деваться некуда.
Ренилл стоял так же неподвижно, как притаившиеся вивури. Мозг лихорадочно работал, взвешивая немногочисленные возможности и отвергая их одну за другой.
Можно было бы продать талисман Зилура, единственную оставшуюся у него ценность. На эти деньги заплатить за приют и пропитание, пока не уляжется мятеж и не откроется доступ в резиденцию.
Толпа, может, разойдется, но вивури никуда не денутся.
Послать письмо?
Которое, скорее всего, затеряется в корзине для входящих и пролежит там недели, месяцы, а может и годы.
Бесполезно. И все равно пришлось бы продать подарок Зилура, а на это Ренилл пойдет только в крайности.
Что еще?
Вернуться к Безымянным? Читать им краденые письма, отрабатывая миску овсянки и место под навесом? Нет. Бесполезно и небезопасной. Эта обезумевшая мамаша, Шишка, способна на убийство.
Куда еще. Куда?..
Словно из ниоткуда в памяти возникла комната Мудрости в ДжиПайндру, с огромной центральной колонной и странными светящимися картинами на стенах. Он видел, словно наяву, каждую подробность. Словно опять стоял там, вдыхая сырой воздух подземелья и ощущая в пальцах крошащийся древний свиток.
Описание событий, случившихся после возведения ДжиПайндру, Крепости Богов, в городе ЗуЛайса… 
Почти непонятные письмена на древнем чурдишу. Написанные храмовым писцом Фаидом. Строки отчетливо стояли перед глазами. Фразы, на которые ом не обратил внимания при первом чтении, но которые теперь, после ужаса Обновления, приобрели новый смысл.
Изгнанные меньшие боги и богини: Хрушиики, Нуумани, Арратах, Абхиадеш и прочие — удалились в холмы за стенами ЗуЛайсы, где властитель и маг, человек, известный как Ширардир Великолепный, надзирал за строительством дворца, называемого УудПрай. Говорили, что Ширардир избрал это место, ибо… наконец выявил потребную им прореху и сумел расширить ее, проложив тем самым путь назад в Ирруле. 
И за то волшебство были меньшие боги воистину благодарны Ширардиру Великолепному… Затем меньшие боги возвратились в свой мир… 
И говорили, что врата между мирами сохранились и по сей день, но где они — известно лишь потомкам Ширардира из касты Лучезарных, к которым по-прежнему благоволят боги… и дети, рожденные в ней… сохраняющие силу открыть врата и воззвать, единожды в каждом поколении, к богам Ирруле. 
Меньшие боги… такие же, как Тот? Что за мысль! Изгнанные… Почему изгнанные? Поссорились с Аоном? Пытались ему помешать?
А дворец УудПрай? Там еще живут потомки Ширардира Великолепного. Гневная гочалла Ксандунисса с красавицей-дочерью. Прямые потомки. Что им известно о… с позволения сказать… богах? И главное, что они согласятся поведать ему?
Они хотя бы поверят его рассказу. А больше никто не поверит, кроме разве что самих служителей Аона.
А кто сказал, что они сами не поклоняются Аону? 
Только не та девушка. 
Потому, что такая милая? 
Потому что она не глупа! 
Смелое допущение.
Надо идти в УудПрай. Там он сможет получить новые сведения, не говоря уж об укрытии, если только они согласятся помочь.
Еще одно необоснованное допущение.
Однако выбора нет. Дворец стоит у подножия холмов в двенадцати милях к северу от ЗуЛайсы. Здоровый, он бы прошел это расстояние часа за три. Но теперь…
Неважно. Если выйти сейчас же, пока солнце не встало, как-нибудь он доберется.
Ренилл шагнул на мостовую. Шорох крыльев предупредил его, и он вскинул голову. Маленькая тень скользнула над головой. Рениллу послышалось шипение. Из подворотни прямо напротив показалась фигура в капюшоне. Ее Ренилл прежде не замечал.
Непонятно, увидели ли его жрецы.
Уходи. Но только не беги. 
Он направился к Сумеречным Вратам. Небо на востоке начинало светлеть. Улицы за воротами оживали, скоро они заполнятся деловитой толпой. Стоит выбраться из Малого Ширина, и он легко затеряется в сутолоке. Избавившись от преследования, можно будет спокойно отправляться к холмам и дворцу у их подножия.
Кожу между лопаток покалывало. Торопливо оглянувшись, Ренилл успел заметить, что за ним движутся трое вивури: бесформенные темные фигуры, почти не напоминающие людей. Как видно, его узнали, и присутствие многочисленных свидетелей им не помеха. Отбросив притворство, Ренилл поглубже вдохнул и бросился к воротам.

Поднялось солнце, позолотило башни дворца УудПрай. Если смотреть издалека, с пыльной равнины под холмами, дворец казался нетронутым временем. По-прежнему совершенна его мягкая сложная соразмерность; как всегда, ослепительны беломраморные стены; ярко блестит лиловая черепица большого купола. Только вблизи заметны следы разрушения: трещины на фасаде, обломанная лепнина, дыры в крыше, рухнувшие шпили и балконы.
Внутри дворца ветхость сильно бросалась в глаза. Сырость, проникнув в его стены, поселилась там и давно покрыла плесенью гобелены и фрески, заставила потускнеть мозаичные стены, росписи и позолоту. В сырости привольно разрастались грибы, насытив воздух густым запахом, черви точили дерево, плодились жучки и мошки, приманивая в древние залы ящериц и летучих мышей. Повсюду лежала грязь и кое-что похуже грязи, и поделать с этим ничего было нельзя, потому что огромный дворец требовал заботы бесчисленных слуг и рабов, а из множества служителей давно остался лишь один.
Среди этой гниющей роскоши только два помещения оставались чистыми и свежими. Одно из них — малую часть покоев, некогда служивших жилищем правителей Кандерула и их свиты — теперь занимала гочалла Ксандунисса. Второе — спальня, с ванной и крошечной гостиной, служившей прежде платяным чуланом, — принадлежало гочанне Джатонди.
С первыми лучами рассвета из больших покоев в малые явился посланец. Через два часа Джатонди стояла перед дверями в покои матери. Поскольку вызов был официальным, она оделась в лучшее, вышитое серебром платье из серого с лиловым отливом шелка. Даже самый острый глаз с трудом сумел бы различить на нем следы долгого ношения. Густые и кудрявые волосы воронова крыла были приглажены и стянуты в затейливую прическу. Дешевое ожерелье из серебра с аметистами завершало наряд.
Перед дверью девушка немного помедлила, прежде чем решилась постучать. Открыли без промедления. Последний слуга, заменивший пышную когда-то свиту, встретил ее молчаливым поклоном. Молчание было привычным: великан Паро — самый огромный и сильный человек во всем Кандеруле, а быть может, и во всей Авескии — был немым с младенчества. Его обязанности, число которых возрастало с каждым днем, были разнообразны и утомительны. Немало богачей готовы, были щедро платить такому слуге, но Паро никогда не помышлял сменить место службы, ибо был рабом, по закону и обычаю принадлежащим своей нынешней госпоже — гочалле Кандерула. То обстоятельство, что вонарское правительство уже несколько десятилетий как отменило рабство, относилось ко множеству фактов современной жизни, которые гочалла предпочитала не замечать. По-видимому, и Паро не спешил воспользоваться дарованной законом свободой, если только знал о ней. Никто не мог сказать, что известно, а что неизвестно Паро.
Великан провел девушку налево, в комнату для аудиенций гочаллы, и Джатонди неслышно вздохнула. Прием в торжественной обстановке означал важное дело. Она догадывалась, о чем пойдет речь, и догадка ее не радовала.
На пороге Джатонди, как того требовал обычай, простерлась ниц. Мозаичный мраморный пол, которого она коснулась лбом, был довольно чист, но многих плиток не хватало.
— Встань, гочанна, — приказала Ксандунисса.
Джатонди легко поднялась на ноги. Ее мать восседала на троне, украшенном изумительной резьбой по слоновой кости. Трон стоял на невысоком золотом помосте. Над помостом нависал балдахин из золотой парчи, некогда великолепной, но теперь сильно потускневшей. Ксандунисса была одета во все черное, что совсем не шло ей, подчеркивая вялость стареющей кожи. На шее, в ушах и на запястьях сверкали огромные, густо окрашенные рубины — драгоценное наследство рода, за которое легко можно было купить отличный дом со всей обстановкой где угодно в Авескии — да и за ее пределами, если на то пошло. Но обладательнице этого богатства просто не могла прийти в голову мысль о том, чтобы обменять фамильные сокровища на наличные.
Ксандунисса щелкнула пальцами, и Паро удалился к стене, чтобы от роли привратника перейти к роли опахальщика-нибхоя. Над головами закачались золоченые веера.
Последовал обмен ритуальными приветствиями. Джатонди, стараясь скрыть нетерпение, выговаривала затейливые фразы. В душе она в десятитысячный раз дивилась, отчего мать так привержена этим древним придворным ритуалам. Может быть, это как-то возмещало ей отсутствие самого двора?
Наконец словесная павана завершилась. Ксандунисса жестом указала дочери на золоченое кресло, стоявшее у подножия помоста, на ступень ниже высокого трона. Это было знаком благорасположения. Простой кандерулезец-подданный, пусть даже благородного происхождения, мог простоять на ногах всю аудиенцию. Джатонди низко поклонилась и села. Кресло было вполне удобным, но внутри у девушки все стянулось в тугой узел. Только воспитания с раннего детства выдержка позволяла ей скрыть беспокойство.
Ксандунисса затягивала молчание. То ли она нарочно старалась вывести дочь из равновесия, то ли просто не знала, как начать. Наконец она взяла со столика слоновой кости, стоявшего у подлокотника, какую-то бумагу и заговорила;
— Это письмо доставлено вчера вечером. Прочти.
Джатонди с опаской взглянула на послание. Заметив уштру, начерченную красными чернилами на первой странице, она немного успокоилась. Это еще не самое худшее. Взяла листок и начала читать. Совсем не то, чего она ожидала, и в то же время ничего неожиданного.
Возлюбленной дочери богов, Лучезарнейшей гочалле Кандерула, сосуду божественного света… 
Длинная вереница изысканных титулований.
Матери они должны были доставить удовольствие.
Приветствия от Сынов Отца…
Сыны. Послание прямо из сердца ДжиПайндру. Чего они хотят? Джатонди читала дальше. Какие цветистые фразы…
…Мы ожидаем, что ты, Любимица Богов, Верная Дочь Отца, поведешь подданных своих дорогой истины и справедливости. Ты встанешь против тьмы чужеземного владычества, против злодеяний безбожных варваров. Мы ждем от тебя, о светлейшая, сопротивления чужеземным властям… 
Еще и еще, все о том же: поток патриотических и благочестивых воззваний, и наконец:
Лучезарная гочалла, мы призываем тебя ныне открыто поддержать Сынов Аона, ибо союзу духовной и мирской власти, столь радостному в глазах Отца, никто не сможет противостоять. Объединенные правой целью, любезной богу, мы изгоним хищных вонарцев из наших пределов… 
Дочитав до конца, Джатонди вернула послание матери.
— Что ты им ответишь? — спросила она.
— Ответ мой зависит от тебя, гочанна.
— От меня, Лучезарная гочалла? — Джатонди удалось скрыть изумление.
— Воистину. Однако прежде, чем объяснить, я спрошу тебя: что ты думаешь о предложении Сынов? Говори свободно.
— Я думаю, они хотят использовать тебя, гочалла… обратить любовь и верность, которые питает к тебе народ, в свою пользу.
— Это ясно без слов. Вопрос в другом: удастся ли гочалле и ВайПрадхам использовать друг друга?
— Ты думаешь, что объединив силы, мы очистим Кандерул от вонарской заразы?
— Быть может, однако какой ценой? ВайПрадхи — фанатичные убийцы. Аон-отец — самый жестокий из наших богов, а его почитатели повинны в страшных преступлениях. Они не почитают ни родины, ни семьи, ни людского закона. Они хуже вонарцев.
— Осторожней, гочанна! Сыны, по крайней мере, дети нашей земли.
— Мне стыдно при этой мысли — и я боюсь последствий такого союза. Если ты примкнешь к ним и ваши совместные усилия приведут к успеху, их влияние неизбежно возрастет.
— И тогда..?
— И тогда ВайПрадхи станут властителями Кандерула. — Джатонди украдкой кинула взгляд на лицо матери. Не увидев признаков приближающейся грозы, она продолжала: — Ты, Лучезарная, окажешься бессильна сдержать их, а их кровавые деяния обесчестят нас в глазах всего мира. Прости, если мои слова неприятны тебе.
— Я не сержусь. Меня радует твоя откровенность. Что до твоих чувств, я отчасти разделяю их. Тебя это удивляет?
— Я надеялась, что это так… — Джатонди не спешила успокаиваться. Разговор, чувствовала она, далеко не окончен.
— Прекрасно. Пойми, я не люблю Сынов. Однако при всех их недостатках, ВайПрадхи остаются авескийцами, и тем самым предпочтительней вонарских скотов, которых я ненавижу больше, чем кого бы то ни было. Если предстоит горестный выбор между вонарцами и Сынами, я должна буду остаться на стороне своего народа.
— Сыны не принадлежат к нашему народу, гочалла. Хотя они и рождены здесь, но их мысли, сердца и души чужды нам — гораздо более чужды, чем души людей запада.
— Здесь мы расходимся во мнениях, и не стоит нам спорить. Я, если предстоит выбор, выберу то, что представляется мне меньшим из двух зол. К счастью, существует и третья возможность.
— Третья? — Волнение Джатонди граничило с ужасом.
— Именно. Нынче утром я получила весть от нашего царственного соседа, сиятельного НирДхара, гочаллона Дархала. Лучезарный просит руки моей дочери, гочанны Джатонди, для брака. В своем великодушии он не желает иного приданого, кроме красоты юной гочанны и дружбы Кандерула. Понимаешь ли ты значение такого предложения? — Ксандунисса напрасно ожидала ответа. Дочь ее застыла в молчаливой неподвижности. Подождав минуту, гочалла продолжала: — Ты понимаешь, не так ли, как добра к нам судьба? Благодаря гочаллону НирДхару мы избавлены от трудного выбора. Подумай! Дархал богат, силен и независим — силен настолько, что может противостоять мощи Вонара. Волкам запада не удалось захватить его. Понимаешь ли ты, что это значит?
Ответа не было. Джатонди, худшие опасения которой подтвердились, онемела в отчаянии.
— Сиятельный желает дружбы Кандерула, — продолжила Ксандинисса, немного раздосадованная безучастностью дочери. — В своем предложении он недвусмысленно обещает поддержку. Едва ты станешь супругой НирДхара, вся военная мощь Дархала будет готова защищать родину гочаллы. С такой поддержкой мы сумеем навсегда изгнать вонарцев из Кандерула. Мы снова будем править своей страной, как велят боги. Вернутся старые порядки, старые обычаи. Я снова стану гочаллой не только по имени, но и на деле. А ты, дочь моя, будешь править после меня, а за тобой — твои дети и дети твоих детей. Вот каков предложенный нам дар. Что ж? — На ее худых щеках разгорелись два ярких пятна. — Неужели тебе нечего сказать? Говори же, гочанна, вырази свою радость и благодарность. Я позволяю тебе говорить.
Джатонди встретила горящий торжеством взгляд матери. Меньше всего на свете хотелось ей погасить этот взгляд, но гочалла приказывала говорить.
— Ты обманываешься, — ровным голосом произнесла она и, глубоко вздохнув, продолжала без запинки: — Нам не предлагают свободы. Нам даруют лишь возможность сменить одних хозяев на других. Неужели ты веришь в великодушие гочалонна НирДхара? Не сомневайся, за свою щедрость он ожидает получить немалую награду.
— Ему наградой твоя рука, гочанна.
— Гочалла, мы обе понимаем, что это ложь. Если армии Дархала изгонят вонарских властителей, нашими новыми господами станут дорхальцы. Быть может, тебе и позволят сохранить звучный титул властительницы, но ты недолго будешь наслаждаться им. А после твоей смерти гочаллон не замедлит объявить себя правителем владений супруги. И тогда гочаллаты Кандерула и Дархала объединятся в единое царство, но под властью НирДхара и его наследников. В чем же здесь наша выгода?
— Твои страхи необоснованны. — Румянец на лице Ксандуниссы потемнел и дыхание участилось, но она не повысила голос. — Ты оскорбляешь достоинства НирДхара, пятнаешь его честь, обвиняешь его, и все без малейших доказательств. Он принадлежит к древнему роду, в нем чистая кровь Лучезарных. Как ты осмелилась?
— Легко. Вся его прошлая жизнь — подтверждение моих обвинений. О его алчности ходят легенды, давно потерян счет его предательствам и изменам. Вспомни падение ДжираЗин. Посмев довериться такому человеку, мы, несомненно, разделим участь его прежних союзников. И, — Джатонди прямо взглянула в горящие глаза матери, — ты в душе и сама знаешь это, гочалла.
Бесконечно долго гочалла удерживала ее взгляд. На лбу у нее билась жилка.
— Не смей решать за меня, что я знаю, — наконец предостерегла она. — Как ты смеешь судить, дерзкое дитя?
— Гочалла, я… 
— Молчи. Ты и так сказала слишком много. Теперь пора тебе послушать. Прежде всего, нет никаких причин подвергать сомнению честность сиятельного НирДхара, который готов взять тебя без приданого. Много ли ты получала таких предложений? Что-то я не припомню! Нет, молчи. Низко и недостойно думать дурно о подобном нам Лучезарном без веских доказательств.
— Веские…
— Придержи язык. Ты испытываешь мое терпение. Не буди мой гнев. Пора тебе понять, что я не та дряхлая дура, какой ты меня считаешь. Ты думаешь, мне неизвестна репутация гочалонна НирДхара? Ошибаешься. Я, как и ты, слышала рассказы о нем. Но, в отличие от тебя, я не принимаю их на веру. И, в отличие от тебя, я правящая гочалла, госпожа и раба своего титула. Для меня превыше всего благо Кандерула. И мне вполне ясно, в чем состоит это благо. Прежде всего, мы должны любой ценой очиститься от вонарской заразы.
— Любой ценой? Так ли? Гочалла, разве ты не понимаешь…
— Заговори еще раз, и я прикажу Паро принудить тебя к молчанию силой, — предупредила гочалла, и Джатонди умолкла. — Представим себе на минуту, что все твои страхи сбудутся, и дархальцы станут нашими хозяевами. Говорю тебе, этому не бывать, но пусть даже так — все лучше, чем покоряться вонарцам или ВайПрадхам. Пойми, гочанна, пора реально взглянуть на вещи.
— Гочалла, позволено ли мне говорить? Ксандунисса наклонила голову.
— Наше понимание реальности весьма различно, и все же я хотела бы указать тебе на некоторые вполне реальные обстоятельства, которые ты, сиятельная, предпочла упустить из виду. Несомненно, например, что гочаллон НирДхар, который старше меня на сорок лет — больной, развратный, отвратительный старый урод…
— Что еще за глупости?
— Мерзкий, и, как говорят, предающийся противоестественным…
— Не обманывает ли меня слух? Ты жалуешься, что он тебе не нравится! 
— И восемь его прежних жен умерли при неприятных обстоятельствах…
— Пустые россказни бездельников!
— И мне что-то не хочется оказаться девятой, — закончила Джатонди.
— Тебе не хочется! Ты рассуждаешь как глупое избалованное дитя. Кто думает о твоих желаниях?! Забудь о себялюбии и вспомни об ответственности. Вспомни свой долг перед Кандерулом, перед твоей гочаллой и матерью.
— Я не обязана принимать бессмысленное мученичество!
— Твой долг, долг гочанны Кандерула — безусловное повиновение. Твой долг — быть готовой к самопожертвованию ради своей страны.
Руки Ксандуниссы стискивали ручки кресла, на лбу жгутами вздулись вены. Джатонди, заметив эти тревожные признаки, взяла себя в руки и отвечала:
— Я готова броситься в пылающий костер, и бросилась бы с радостью, если бы думала, что мои муки и смерть послужат Кандерулу. Я бы радовалась даже в тлетворных объятиях НирДхара, если бы это могло послужить Кандерулу. Но, гочалла, я не верю, что наша страна выиграет от этого. Согласна, лучше уж НирДхар, чем ВайПрадхи. И все же… — она заметила, как прерывисто вздохнула гочалла, но заставила себя продолжать: —…и все же вонарцы, при всей их жадности и заносчивости, по крайней мере позволяют нам сохранять свое имя. Под властью Вонара мы остаемся народом Кандерула. Поглощенные Дархалом, Мы превратимся в провинцию. К тому же древние законы Дархала жестоки и мстительны, а кодекс вонарской республики справедлив и разумен, его стоит изучить. Кроме того, изобретательный ум людей запада принес нам немало полезного в медицине, механике, познакомил нас с чудесами науки, принес новшества в земледелии, общий прогресс…
— Ты это так называешь!
— И по правде сказать, если уж нам приходится покоряться — а это, кажется, пока неизбежно — так, по-моему, вонарцы лучшие господа, чем дархальские воины НирДхара.
Ну вот, это сказано.
Было ли обязательно говорить это?
Да, решила Джатонди.
— Не тебе решать! — Ксандунисса пыталась сдержать гнев, но тщетно. — Здесь правлю я, и мне решать судьбу моего народа. Мне одной! И говорю тебе, с вонарской чумой должно быть покончено. Как можешь ты думать иначе? Как можешь ты, авескийка из касты Лучезарных, гочанна Кандерула, призванная служить своему народу, колебаться хоть миг? Не понимаю!
— Я рада служить своему народу. Я готова сделать для Кандерула все, что в моих силах.
— В конце концов, ты моя дочь. Ты сделаешь, как я велю.
— Нет, мать, не сделаю.
— Я тебя не слышу!
— Я сказала, что не сделаю этого. — Раскаленное добела молчание. Затем гочалла проговорила:
— Ты исполнить приказ своей повелительницы. Тут не о чем говорить.
— Так не будем говорить об этом. — Сейчас Джатонди ненавидела себя.
Мать ненавидела ее не меньше.
— Тебя нет в моем мире, — выговорила Ксандунисса натянутым как струна голосом. — Тебя нет в моем мире, тебя нет в Кандеруле. У тебя нет дома, нет семьи. Ты — ничто. Слышишь? Ничто. Ты не существуешь.
— Прошу тебя, выслушай, мама…
— Не называй меня так. Я не мать тебе, у тебя нет матери.
— Сиятельная, выслушай меня. Молю тебя, подумай, Вонарцы…
— Твои хозяева! Ты училась в их проклятой стране, и они отравили твою кровь. Теперь ты их рабыня, их послушная сука! Да, ты принадлежишь им! — Гочалла забыла о достоинстве и сдержанности. Ее лицо исказилось, голос сорвался на хриплый крик. — Ты вся — их. В тебе не осталось ничего моего — я презираю тебя! Ты — позор Лучезарных, ты недостойна волшебного наследия Ширардира, которое я думала когда-нибудь передать тебе! Ты недостойна стать женой гочалонна НирДхара, он слишком высок для тебя! Ты низкая, подлая! Ты Безымянная… да-да, Безымянная.
— Гочалла, прошу тебя, тебе станет плохо…
— Мне плохо от вони, исходящей от Безымянной! Убирайся с глаз моих, позволь мне не видеть твоего лица, не слышать голоса! Изменница, оставь меня! Уходи, пока я не приказала прогнать тебя кнутом!
Джатонди низко поклонилась и, пятясь, вышла из зала для аудиенций. Ее лицо хранило почтительное выражение, но сердце бешено стучало. Выбравшись из покоев гочаллы, она поспешила вернуться к себе. Мать всегда гневалась без удержу. Пока она не остынет, нечего и надеяться на разумный разговор. Да и угрозы ее были далеко не пустыми. Сейчас она вполне способна была приказать Паро высечь непослушную гочанну. И Паро бы повиновался.
Глаза матери… какое презрение и ненависть горели в них.
Джатонди заметила, что у нее дрожат руки.
Конечно, она не думает всего того, что сказала. Это говорил ее гнев. У матери страстная душа. Конечно, она успокоится, но пока лучше держаться от нее подальше. В огромном дворце с бесчисленными переходами это нетрудно.
Сколько же придется прятаться? Трудно сказать. Джатонди никогда раньше не видела мать в таком гневе — по крайней мере, на нее.  Да и она впервые решилась на открытое неповиновение. До сих пор ей легко было оставаться послушной дочерью. А если мать никогда ее не простит? Что, если разрыв окончательный?
— Не может быть.
По щекам текли слезы. Джатонди смахнула их ладонью, перевела дыхание. Мать успокоится, передумает. Обязательно.
Решения гочаллы тверже стали. Нет.  Она смягчится, обязательно, рано или поздно. Только надо подождать.
Джатонди собирала в мешок самые необходимые вещи. С этой ношей она прошла по бесконечным переходам в заброшенное западное крыло дворца, выстроенное для жен и многочисленных наложниц Ширардира Великолепного. Комната, принадлежавшая некогда любимице Ширардира, оставалась относительно сухой, и зверья в ней поселилось не так уж много. Под слоем грязи оставалась неприкосновенной первоначальная красота стен и полов. И главное достоинство — комнатка выходила прямо во внутренний садик, где женщины прогуливались среди роз, лилий и фонтанов. Фонтаны иссякли, клумбы заросли сорняками, но все еще стояла возведенная на насыпи беседка, где так приятно было отдыхать поутру.
Стянув шелковое платье, Джатонди переоделась в старую тунику песочно-желтого цвета. В ближайшей купальне еще работал насос. Девушка набрала ведро воды и отнесла его в свое новое жилье. В мешке, среди прочего, лежали тряпки, щетки и мыло. Обозрев большую грязную комнату, Джатонди вздохнула. Чистить и тереть придется целый день, зато работа позволит забыться. Она подвернула рукава и принялась за дело.

7

Ренилл больше получаса кружил по запутанным переулкам. Наконец уверившись, что стряхнул преследователей, он отправился на север. Когда через сорок минут он оказался на окраине ЗуЛайсы, слабость снова дала о себе знать. Жалея каждую потерянную минуту, он уселся в пыли на обочине, прижавшись спиной к теплой глинобитной стене. Солнце уже встало и сильно пекло. У Ренилла не было шляпы, чтобы прикрыть лицо, не было и зуфура, чтобы обмотать голову на манер тюрбана. Он скоро пожалел об этом. Во рту уже пересохло — что же будет через два часа?
Где-то по дороге должна найтись вода.
Будем надеяться… 
Перед ним простиралась бесцветная равнина, колеблющаяся в жарком мареве. За равниной вздымались холмы. Дворец УудПрай, хорошо видимый из ЗуЛайсы в ясные дни, сейчас скрывался в дымке. Солнечный блеск над иссохшей ширью слепил глаза. Ренилл устало прикрыл веки. Когда он открыл их снова, тени стали заметно короче. Он проспал не меньше часа.
Глупо. И опасно. Ренилл огляделся. Ни следа жрецов-убийц, не видно и крылатых ящериц. Все равно глупо. Пока он спал, стало еще жарче. Позже начнется настоящее пекло, а терять время на отдых больше нельзя. Ренилл заставил себя подняться на ноги и понял, что короткий сон пошел ему на пользу. Слабость еще чувствовалась и усталость не прошла, но жить было можно.
Он еще раз осмотрелся, окинув взглядом несколько маленьких нищих лачуг, притулившихся на окраине города. Смотреть было не на что, но что-то натолкнуло его на мысль заглянуть за угол стены, где обнаружилась незапертая деревянная калитка. Ренилл вошел в крошечный закрытый дворик явно заброшенного дома. В углу была колонка. Он не собирался искать хозяина, чтобы спросить разрешения.
Напился вволю, сколько влезло и, не заботясь больше о сохранении краски, поливал на лицо и голову. Лучше, намного лучше. Теперь он совсем проснулся. Одежда промокла насквозь, но это тоже к лучшему — пока ткань не просохнет, он получит несколько минут прохлады — и лучше не тратить их зря. Ренилл покинул дворик и зашагал по пустынной бесцветной дороге. Когда-то между городом и дворцом было большое движение. Но кареты, телеги и пышные фози проезжали здесь так давно, что их следы почти стерлись. Так же исчезли яркие указатели, шесты с флагами и водопои, предлагавшие воду усталым путникам, их носильщикам и вьючным животным. Никто больше не ездил в УудПрай, и равнина была пуста.
Сперва шагалось неплохо. Воздух был пыльным и в легких першило, но дышать было можно. Ренилл мерил дорогу широкими шагами и прошел порядочно. Прежде он добрался бы до дворца к полудню, но только не теперь. Слишком скоро он выбился из сил и снова пришлось отдыхать. На этот раз недолго. Больше никакого сна.
Он подошел к пересохшему водопою. Здесь, увы, не найдешь ни воды, ни пищи. Только пустая деревянная колода с рассохшейся крышкой. Ладно, хоть какая-то тень. Ренилл сидел в душном полумраке, протирая заплывшие глаза. Зрение скоро прояснилось, но ноги налились усталостью, и ужасно тянуло прилечь. Он знал, что стоит лечь, как его сморит сон, а потом жажда станет нестерпимой, и зной высушит его как…
Изюм.  Усмешка Шишки. Мрачная, но выразительная.
Не стоило позволять себе думать о жажде, потому что она сразу вернулась — пока еще не сильная, но ощутимая. И росла, как раковая опухоль. Посиживая в тенечке, делу не поможешь.
Ренилл снова пустился в дорогу и примерно через час достиг древнего памятника, отмечавшего ее половину. На полпути между ЗуЛайсой и УудПраем сохранялись остатки Пирамахби, самого знаменитого водопоя, где некогда останавливались самые богатые путешественники, чтобы в его роскоши насладиться плодами, шербетом и прохладительными напитками, которые продавались едва ли не на вес золота. Они сидели за выложенными нефритом столиками под зелеными опахалами, любуясь игрой фонтана, питаемого подземными ключами. Столики, опахала и фонтан давно исчезли, но источник мог сохраниться. Рениллу снова пришлось отдохнуть. Он умирал от жажды, в голове было легко и пусто. Солнце било в глаза. Неподходящее место для теплового удара. В тени Пирамахби стало полегче. Дышать и тут было нечем, но хотя бы горячие солнечные лучи не норовили больше ослепить Ренилла. Ни мебели, ни опахал, только изрядно выщербленные плитки пола зеленого мрамора. Чаша фонтана посреди комнаты была суше летнего полдня.
Задняя дверь косо висела на петлях. За ней обнаружилась еще одна комната, поменьше, вероятно, бывшая кухня, тоже пустая, но в углу виднелась колонка со сломанной рукоятью насоса. Еще действует? Ренилл качнул ручку, и насос выкашлял струйку бурой воды. У Ренилла вырвался вздох. Скорчившись, он ловил открытым ртом струю воды, лил в лицо и на голову, снова в рот. Когда пить больше не мог, посидел прямо под краном и через пару минут начал сначала. Мокрая голова казалось неимоверно тяжелой, просто не держалась на шее. Ренилл обмяк, щека коснулась каменного пола. Глаза закрылись и время прекратило свое течение.
Проснулся он вечером. Лежал в луже, одежда намокла. Красноватый луч косо падал в окошко кухни. В воздухе кишела мошкара. Ренилл медленно сел. Ему не сразу удалось вспомнить, где он очутился и почему. Он проспал весь день — часов семь, не меньше. А ведь не собирался спать, понимал, что это неразумно. Однако не приходится отрицать, что сон пошел ему на пользу. В голове прояснилось, и мучительная слабость отступила. Может быть, не так уж и глупо было выспаться.
Если только его не выследили. Он обвел глазами кухню. Пусто, ничего угрожающего. Поднялся и подошел к окну, но не увидел ничего, кроме заката. Напрасно он боялся. Теперь остаток пути пройти будет не трудно. А что он будет делать, когда доберется до УудПрая?
До сих пор Ренилл об этом не думал. Сможет ли он, знатный вонарец, убедить гочаллу Ксандуниссу выслушать его? Она уже не имеет власти, как в старину, предать его медленной смерти, но желание такое у нее может возникнуть, и трудно ее винить.
Надо рассказать ей о том, что видел. Услышав о церемонии Обновления — о беременных девочках, о жертвоприношении младенцев — она безусловно смягчится. Разве она не женщина?
Женщина, которая ненавидит все вонарское. Она ни за что не станет помогать ему, да и просто не даст аудиенции, не допустит во дворец.
Вспомнит ли она их встречу в кабинете во Трунира? А если и вспомнит, что это изменит?
До Ксандуниссы, скорей всего, достучаться не удастся. Но ее дочь, молодая гочанна Джатонди, получившая образование в Вонаре, может оказаться более снисходительной и несомненно более благоразумной.
Она кажется умной девушкой. 
Хочется верить.
Но что может такая девушка знать о меньших богах?
Ренилл еще раз напился из колонки и покинул Пирамахби. Когда он выходил, черное пятно, прилипшее к дверной притолоке, выдало себя ударом крыльев. Он резко вскинул голову. Маленький черный силуэт на фоне пылающего закатом неба скользнул над головой, описал круг и унесся прочь. Похоже, летучая мышь. В этих развалинах их великое множество. Жаль, получше не рассмотрел.
Он постоял, напряженно вглядываясь в закатную даль, затем передернул плечами и пошел дальше. Теперь шлось легко. Сон и вода вернули жизненную силу. Солнце ушло за горизонт, и гаснущий свет не утомлял глаз. Воздух немного остыл, и теперь без шляпы было только легче. У подножия встающих впереди холмов Ренилл уже различал белые стены, стройные башни и лиловый купол УудПрая. Он заторопился к ним, а вокруг сгущалась тьма и скоро поглотила и холмы, и дворец. Над головой загорелись звезды, поднялась величественная полная луна.
Ренилл думал закончить путь в один переход, но ноги стали спотыкаться, раньше, чем он ожидал. Он сделал еще один привал у сухой водопойной колоды. Жалкое укрытие, но по крайней мере можно прислониться к деревянной стенке. Ренилл сел. Жажда и голод мучили не так уж сильно. Залитые лунным светом холмы поднимались в каких-нибудь двух-трех милях. Дворец даже ночью светился белизной. Еще час-другой — и он на месте. Можно будет позволить себе передохнуть.
Так он думал, пока с высоты на него не упала крылатая тень и слуха не коснулось змеиное шипение. Ренилл забился под колоду и вскинул руку, чтобы отразить удар — но отражать было нечего. Ящерица взмыла вверх и исчезла так же внезапно, как появилась. Когда сердце немного успокоилось, Ренилл осторожно выглянул из выемки в глинобитной стене. Луна ярко освещала пустыню. Вокруг ни души — ни людской, ни звериной. Он высунул голову, осмотрел потолок и дверной проем. Никого. Может, шипение ему просто почудилось? Нет.
Они последовали за ним из ЗуЛайсы. Как-то напали на след и теперь шли в темноте за его спиной. Но вивура легко могла убить его, однако почему-то не стала. Ренилл задумался. Может быть, ящерицы приучены нападать только по команде хозяина. Однако летают они быстро и настигнут его снова без труда. В УудПрае можно укрыться, если он туда доберется и если его впустят во дворец.
Ренилл, подстегиваемый новым страхом, поспешил на север. Осталось пройти всего пару миль, и шел он довольно быстро. Правда, дорога пошла вверх, и это затрудняло путь. Усталость вернулась, но Ренилл уже не думал о ней, потому что оказался наконец перед кованым кружевом больших ворот, стерегущих вход в огромный дворцовый парк. Эти ворота — когда-то золоченые, когда-то украшенные полудрагоценными камнями, когда-то охраняемые разряженными как павлины стражами гвардии гочаллир — теперь стояли угрюмым памятником ушедшему величию. Листки позолоты ободраны, самоцветы выдраны из оправ, а стража давно ушла куда-то. Ворота в несуществующей стене, столь же символические, как титул нынешней гочаллы, были закрыты и заперты, словно в насмешку. Ренилл попросту обошел их.
Теперь под ногами у него лежала дорожка, вымощенная белым камнем, старая, но все еще ровная и прямая. Живая изгородь, окаймлявшая ее, высохла, и ветки кустов торчали прямо. Как видно, оросительные каналы, поддерживавшие жизнь сада, давно забиты или высохли. Земля так же суха, как на равнине внизу, и садовых цветов почти не осталось. Все это Ренилл отмечал мельком. Его глаза были прикованы к открывшемуся перед ним дворцу, и от этого зрелища даже сейчас у него перехватило дыхание. Разруха и грязь, бросающиеся в глаза днем, были милосердно скрыты лунным светом. УудПрай — лиловый купол, причудливые башенки, хрустальная арка Ширардира — величественная громада дворца, казавшегося глазу хрупким и невесомым, предстала во всей своей волшебной красе. Ренилл остановился полюбоваться. Он не был здесь много лет, а так близко видел дворец впервые. Теперь он хорошо понимал ту любовь, которую питала к своему дворцу гочалла Ксандунисса.
Созерцание было нарушено легким движением воздуха, едва уловимым шипением. Ренилл огляделся. Ничего. Обернувшись, он до боли в глазах вглядывался в темноту. Ничего не видно, совершенно ничего. Померещилось?
Он чуть вздрогнул, несмотря на жару. Мысли пришли в порядок. Ренилл заметил, что все окна дворца одинаково темны. Либо обитатели спят, либо занимают покои на северной стороне. Сколько их там? — в первый раз задумался он. Гочалла, ее дочь и по меньшей мере один слуга — тот великан, что вез фози. Ренилл видел его из окна кабинета во Трунира. Кто еще? Конечно, Ксандунисса, описывая жалкую нищету, преувеличила для красного словца. При огромном дворце — жилище Лучезарной гочаллы — должен жить добрый батальон слуг.
Однако стражи не видно, никто не остановил пришельца. Вот он стоит чуть ли не на пороге, а его никто не окликает, никто не спешит поднять тревогу. Вору или убийце здесь раздолье. Дворец со всеми его ветшающими сокровищами могут обобрать подчистую за несколько часов. Если дом гочаллы еще не ограблен, это кое-что говорит о том, какое почтение питают к ней подданные.
Но должен ведь там хоть кто-то бодрствовать. На северной стороне найдутся освещенные окна.
Ренилл свернул налево, обходя здание по часовой стрелке. У западного крыла УудПрая путь ему преградила стена белого мрамора, окружающая приличных размеров садик. Забраться на нее оказалось проще простого — мрамор был выщерблен и растрескался. Ренилл задержался на гребне, разглядывая заросший сорняками сад.
В центре, на невысоком пригорке, стояла беседка с золотой крышей — причудливая фантазия зодчего — и на ее белых ступенях сидела гочанна Джатонди.
Она мало походила на ту принцессу, которую он видел несколько недель назад у во Трунира. Ни пышных шелков, ни легкой шляпки, ни причудливой прически. Она накинула какое-то блеклого цвета одеяние с низким вырезом — такое простое, что его можно было бы принять за ночную сорочку, если бы не широкий вышитый зуфур, завязанный узлом на талии. Тонкие руки были обнажены, черные волосы свободно падали на плечи. Увидев ее в другом месте, Ренилл едва ли узнал бы девушку. Только ее четкий тонкий профиль, запомнившийся ему с первой встречи, оставался все тем же.
Он даже не подивился удаче, позволившей встретиться с ней в такой обстановке, просто смотрел, как зачарованный. Она, должно быть, почувствовала его взгляд, вскинула голову, вскочила и тихонько выдохнула.
Другая женщина на ее месте завопила бы во все горло. Молодец гочанна.
Она уже стояла на ногах и сжимала в руке нож — тонкий кинжальчик, который легко скрыть в складках материи. Оружие впору кукле, но с отточенным, как игла, обоюдоострым клинком. И девушка явно готова была воспользоваться им.
Если отобрать кинжал, она наверняка закричит. Да и вряд ли ему, в нынешнем состоянии, удалось бы ее обезоружить. Как бы не потерять глаз, а то и оба, при попытке с ней справиться!
Ренилл так и не успел принять решение, потому что Джатонди на удивление спокойно заговорила:
— Ты вторгся в мои личные владения, — произнесла она с холодной вежливостью, как бы предполагающей, что он нарушил ее уединение непреднамеренно. — Покинь их, и забудем об этом недоразумении.
— Гочанна, я сожалею, что явился без приглашения, — ответил Ренилл на вонарском, и девушка вздрогнула, заслышав звук западной речи. — Простите, и окажите мне честь, предоставив аудиенцию. Мое дело не терпит промедления.
Гочанна смотрела на него без выражения, но Ренилл понимал, что она поражена. Жалкий оборванец не мог говорить так!
— Мы с вами знакомы, гочанна, — продолжал Ренилл, — я — заместитель второго секретаря Ренилл во Чаумелль, мы встречались в кабинете протектора во Трунира. Помните?
Она молчала. Глаза девушки бегали по его лицу, словно пытаясь проникнуть под маску пота, грязи и многодневной щетины. Когда он спрыгнул со стены в сад, гочанна не отступила, но крепче сжала рукоять кинжала. Ренилл приземлился неудачно, однако сумел устоять на ногах. Взгляд гочанны на мгновенье метнулся в сторону и снова обратился на лицо пришельца. В нескольких шагах виднелась дверца — вход во дворец. Ренилл подозревал, что девушка готова броситься к ней.
— На той встрече присутствовала гочалла Ксандунисса, — еще раз попытался уговорить ее Ренилл. — Сиятельная говорила о том, что дворец УудПрай ветшает, и я предложил ей помощь, какая была в моих силах. Гочанна, вы помните?
— Вонарец в одежде авескийца, — медленно ответила она на своем безупречном столичном вонарском. — Вонарец, который говорил на кандерулезском, как уроженец этой страны. Припоминаю. Как забыть столь редкое зрелище? Ваша любезность доставила матушке удовольствие, да и мне тоже. Да, я помню. — Она оглядела его с головы до ног, заметив и грязь, и лохмотья, и осунувшееся, давно не бритое лицо. — Но я бы не узнала вас, мастер во Чаумелль.
— Я долго болел и не мог вернуться к своим соотечественникам, — ответил Ренилл на невысказанный вопрос.
— Почему не могли?
— Какое-то время я не мог ни передвигаться, ни передать им записку. А прошлой ночью вопарская резиденция оказалась окружена, и проникнуть в нее не удалось.
— Окружена? Что вы хотите сказать?
— Толпа горожан, возмущенных недавней гибелью паломников в озере РешДур, бушует на улицах перед воротами резиденции. Второй Кандерулезский охраняет стены. Пока все не кончится, туда ни войти, ни выйти.
— Понимаю. Это и есть то срочное дело, о котором вы говорили? Вы явились просить помощи гочаллы? Хотите, чтобы она убедила толпу разойтись?
— Интересная мысль. До сих пор она не приходила Мне в голову.
— И правильно. Едва ли вы найдете в гочалле сочувствие к бедам своих соотечественников.
— А в ее дочери?
— Объясните, с чем пришли, и тогда я подумаю. Заодно можете попытаться объяснить, почему избрали такой необычный путь.
— Охотно объясню, если гочанна не откажет мне в маленькой милости.
— А именно?
— Уберите свой нож. Уверяю вас, я вполне безобиден.
— В самом деле, заместитель второго секретаря? — Узенький клинок исчез в складках зуфура. — Вам дозволяется приблизиться.
Непринужденная формальность приглашения напомнила Рениллу, что он имеет дело с царственной особой. Невзирая на бедность, она оставалась принцессой по крови и духу, и это проявлялось в каждом слове, в каждом движении. Он поклонился, отлично понимая, что напоминает огородное пугало, подошел к ней, снова поклонился и выпрямился. Джатонди чуть склонила голову. Она хранила на лице любезное выражение, но ноздри вздрагивали, и Ренилл вспомнил, что не мылся много дней, и от него воняет, как из пасти йахдини. Ее, должно быть, тошнит. Ренилл попятился назад.
— Гочанна, примите мои извинения. Поймите, я не хотел проявить непочтительность.
— Извиняться следует только мне — за недостаток гостеприимства. Несомненно, вы утомлены путешествием. Может быть, вы хотите отдохнуть, прежде чем начать разговор? Поспать, если угодно, освежиться и поесть?
Поесть! С  прошлого утра у него не было ни крошки во рту. Желудок застонал при одном звуке этого слова. Какой у нее приятный, мелодичный голос, — впервые отметил Ренилл. Или, может быть, любой голос, заговоривший о еде, показался бы ему сейчас необыкновенно приятным?
— Вы голодны, мастер во Чаумелль?
— Очень. — Больше он не решился сказать, не доверяя своему голосу.
— И ваш возница так же измучен и голоден?
— Возница?
— Вы оставили его у ворот?
— Со мной нет возницы. Я пришел один, пешком из ЗуЛайсы.
— Пешком? Всю дорогу? И это сделал вонарец?
—Да.
— Высокочтимый, пришедший пешком из ЗуЛайсы. Какая новость! Редкий подвиг! Позвольте мне подивиться минуту-другую. — Ее улыбка выражала невинное удовольствие.
— Я счастлив развлечь гочанну.
— О, быть может, я немного жестока, но вы должны понять. Не часто авескийцам доводиться стать свидетелями малейшего неудобства, претерпеваемого нашими западными… соседями. Таким редким угощением надо насладиться как следует.
— Значит, вы разделяете взгляды вашей матери.
— Будь это так, вы бы проникли через стену в пустой сад. — Ее улыбка потухла.
— Как так?
— В настоящий момент мы с матушкой… но сейчас не время говорить об этом. Не хотите ли войти? Честно говоря, — она взглянула ему через плечо, — вам лучше бы войти поскорее. Сейчас же!
Ренилл проследил ее взгляд. На стену за его спиной упала черная блестящая ящерка, сложила на спине крылья.
— Это вивура, — хладнокровно заметила Джатонди. — Никогда прежде не видела их здесь, в холмах. Они здесь не водятся, и я не понимаю, что она тут делает. Они очень ядовиты, знаете ли.
— Знаю.
— Войдем внутрь.
Они ушли без видимой спешки. Вивура проводила их горящими красным глазами, но не шевельнулась.
— Я скажу Паро, чтоб убил ее, — про себя заметила Джатонди. — Хотя… Нет, он меня не услышит. Я же не существую.
Ренилл представления не имел, о чем она говорит.
Он прошел за ней во дворец, и девушка плотно закрыла дверь. Распахнутое окно защищала тонкая проволочная сетка. Она не пропускала насекомых — не пропустит и вивуры.
Если только сетка не прорвалась или не проржавела. 
Он стоял в яркой комнатке со множеством затейливых украшений, освещенной сиянием двух серебряных светильников — парой произведений древнего искусства, за которые дорого заплатил бы любой антиквар. Воздух, хотя и достаточно свежий, отдавал промозглостью. Подняв глаза к потолку — высокому, раскрашенному под ночное небо, Ренилл заметил, что опахала подернуты паутиной. Как видно, за многие годы они ни разу не качнулись. Где же нибхой, который обязан их чистить? Ренилл осмотрелся. Синие плитки пола блистали чистотой, покрывало на кровати, хоть и потертое, было чисто выстирано. Бесценная мебель сверкала. Не все дворцовые слуги бездельничают, как этот нибхой.
— Сюда, — указала Джатонди и, подняв один из светильников, выпроводила его из комнаты.
Они вышли в пропахший сыростью коридор. Ренилл едва заметил этот запах, потому что в воздухе закружились крылатые тени, и страх вспыхнул с новой силой. Он уже схватил свою спутницу за руку, чтобы оттащить назад, в безопасность комнаты, когда понял, что ошибся. Ренилл поспешно выпустил девичьи пальцы. Летучие мыши — обычные, вездесущие летучие мыши — довольно мерзкие, но совершенно безвредные твари.
— Простите, — пробормотал он, чувствуя, что смешон.
— Моя вина. Я так к ним привыкла, что позабыла предупредить вас.
— Гочалла говорила о летучих мышах, но я счел, что она преувеличивает.
— Ни в коем случае. Гочалла никогда не говорит ни слова, которое ни считала бы истиной правдой.
— Теперь верю. — Свет лампы обнаружил грязные стены, потолок с разводами, заросшие плесенью арки, залитый птичьим пометом пол: все в точности так, как описывала гочалла. В самом деле, позор.
Ренилл не успел задуматься, куда ведет его гочанна, а она уже остановилась перед дверью из какого-то дерева с багряными прожилками, поблескивавшей узором виноградных лоз с малахитовыми листьями, открыла ее и прошла внутрь. Последовав за девушкой, Ренилл оказался в ванной комнате размером с гимнастический зал. Посреди ее темнел сухой и грязный бассейн, выложенный мозаикой, достаточно большой и глубокий, чтобы плавать в нем. В те времена, когда он был полон воды, здесь плескался сам Ширардир со своими многочисленными женами и его потомки. На краю бассейна стояла порфировая ванна — просторная, однако явно предназначенная для одного. И ванна, и пол вокруг нее оказались чистыми. А в тени в дальнем конце зала Ренилл разглядел печь, колонку, ведро и пару высоких шкафов.
Джатонди подошла к печи с плитой, взяла коробок, чиркнула спичкой и зажгла свечи в зеркально-черных подсвечниках. Мрак расступился.
— Боюсь, вам придется самому накачать себе воды для ванны, — сказала девушка. Ее голос прозвучал странно гулко, словно в пещере. — Паро нечего и просить, а больше никого нет.
— Конечно, все спят.
— Кто?
— Остальные слуги.
— Остальных нет, мастер во Чаумелль. Только Паро, а ему приказано не замечать меня.
Ренилл молчал. Ему в голову не приходило, что такой огромный дворец мог обходиться одним слугой. Невероятно, когда гочалла Ксандунисса жаловалась на нужду, он понял так, что свита ее сократилась до жалкой дюжины слуг — любая царственная особа в Авескии сочла бы такую свиту верхом нищеты. Ренилл и подумать не мог, что ее отчет абсолютно точен. Мать не скажет ни слова, которого не считала бы истинной правдой.  Похоже на то.
Один слуга и «ему приказано меня не замечать». Что бы все это могло значить?
— Если вы захотите согреть воды, в плите уже есть уголь, — продолжала объяснять Джатонди. — Мыло и полотенца найдете в шкафу, там же есть и какая-нибудь одежда. Пожалуйста, не стесняйтесь ей воспользоваться. Когда закончите, возвращайтесь в мою комнату, я приготовлю поесть.
— Гочанна, я так благодарен…
— А мне стыдно, что УудПрай не может предложить вам большего гостеприимства. — Джатонди удалилась, забрав с собой серебряный светильник.
Ренилл решил не возиться, нагревая воду, а просто поскорее наполнил ванну, прихватил кусок мыла, скинул провонявшие лохмотья и плюхнулся в воду. Вода была холодной, как в лесном пруду, и великолепно освежала. Он яростно оттирал грязь, и та отваливалась слоями. С укушенного ядовитой тварью предплечья кожа сходила сероватыми кусками. Под ней показалась новая, красноватая, но здоровая. Ренилл намылил голову, сполоснул — последние остатки черной краски стекли с волос.
Хорошенько отмывшись и вытершись насухо, он пошарил в шкафу и отыскал старую одежду, о которой говорила Джатонди — на вешалках висело несколько древних, но чистых хлопковых кафтанов. Три или четыре оказались маленькими и были расшиты цветами и бабочками. Наконец нашелся один большой, белый, без всяких украшений, просторный, так что не будет жать в плечах. Ренилл оделся. Кафтан на первоначальном владельце должен был доставать до полу, но Ренилл оказался выше ростом, и полы одежды болтались у него повыше щиколоток. На полке во втором шкафу нашлось все нужное для бритья. Ренилл начисто извел отросшую щетину. Потом набрал еще воды, выстирал свою одежду и разложил на полу сохнуть. Вынул из подсвечника одну свечу, остальные задул и отправился обратно по населенному летучими мышами коридору к двери гочанны. Постучал и получил дозволение войти.
Джатонди сидела перед древним столиком паширской работы. На столике теснились миски и блюда. Накрывала она, конечно, сама. В лучах серебряной лампады ее кожа, казалось, светилась. Увидев Ренилла, девушка вскинула брови, оглядела его светлые волосы, чисто выбритое лицо и улыбнулась.
— Вот теперь я вас узнаю, — сказала она.
— А раньше не узнавали?
— Скажем так — не была уверена. Прошу вас, присядьте и разделите со мной трапезу, мастер во Чаумелль. Я понимаю, как вы голодны.
— Гочанна очень добра. — Ренилл сел напротив нее, погасил свечу, отставил ее в сторону и осмотрел стол. Свежие фрукты разных видов, лепешки, рисовый салат, синий от таврила, закуска из огурцов, маринованные чаппилы, миска сардин в масле, кусочки заливной говядины — на тарелке, но тоже явно из консервной банки, кувшинчик воды с лимоном и графин с белым вином — и то и другое неохлажденное. Простая, недорогая пища, какую легко сохранить при комнатной температуре.
Но Рениллу она сейчас показалась настоящим пиршеством. Он не способен был даже поддерживать вежливую застольную беседу. Поспешно наполнил свою тарелку — из тончайшего фарфора, достойную служить вместилищем изысканных деликатесов — и начал есть, с трудом сдерживая себя, чтобы не заглатывать еду как удав. Только опустошив тарелку в первый раз, наполнив ее снова и управившись с половиной добавки, он немного успокоился и стал есть медленнее. Поднял взгляд и обнаружил, что девушка спокойно наблюдает за ним. В неярком свете глаза ее казались почти черными, но Ренилл помнил голубые искры, блестевшие в них в тот день у во Трунира. Это тень ее ресниц, подумал Ренилл, погасила сейчас свойственный авескийцам голубой отблеск.
Глупо думать об этом в то время, когда надо бы понять, насколько далеко может простираться ее верность ВайПрадхам. Если девушка и ее мать поклоняются Аону, его путешествие из ЗуЛайсы было пустой тратой времени. Надо было разобраться, кому принадлежит ее верность, и поскорее, потому что она вот-вот сама начнет задавать вопросы.
— Гочанна, будьте снисходительны к моему любопытству. Скажите, что вы имели в виду, когда сказали, что больше не существуете? — спросил он, не столько из любопытства, сколько пытаясь выиграть время.
— Это означает, что я навлекла на себя немилость гочаллы, — объяснила Джатонди. Она сказала это очень просто, и только чуть заметная дрожь в голосе выдавала ее отчаяние. — Она запретила мне показываться ей на глаза. Потому я и живу одна в заброшенном крыле дворца. Она объявила меня Безымянной.
Безымянной… Полное отрицание духовной общности. Должно быть, мать была в безудержной ярости. Ренилл не скрыл удивления:
— Что на нее нашло? — спросил он.
— О, я не исполнила ее желания… нет, хуже того, я ослушалась прямого приказа. Я никогда прежде так не поступала. Она не стерпела двойной дерзости — ослушания дочери и подданной, и конечно, была права. Так что, мастер во Чаумелль, я в опале, быть может, вечной…
— Не может быть!
— И, вероятно, по заслугам.
— Я не верю этому! Приказ, которого вы ослушались… он был оскорбителен для вас?
— Чрезвычайно.
— Чего же она от вас хотела?
— Быть может, когда-нибудь я и расскажу вам. Пока, однако, ваше положение гораздо интереснее моего. Пока вас не было, я поразмыслила над обстоятельствами вашего появления — поздний час, ваши опасения, маскарад и прочее — и должна признаться, исполнилась недостойных подозрений. Мне даже пришло в голову, что вы явились сюда как вор. Но потом мне вспомнилась вивура в саду. До ночи вашего появления я ни разу не видела в УудПрае этих тварей. Совпадение? Возможно. Но мне припоминаются рассказы о том, что эти ящерицы служат орудием убийц, и объяснение напрашивается само собой. Мастер во Чаумелль, вас преследуют посланцы ВайПрадхов?
Ренилл, застигнутый врасплох, молчал. Он считал девушку разумной, но не ожидал от нее такой проницательности и такой прямоты.
— Вы можете признаться, — продолжала Джатонди. — Возможно, я сумею помочь. Я не питаю любви к Сынам — они хуже всех иноземцев, вместе взятых. Я ни за что никого не выдала бы им.
Так ли?  Ренилл взглянул на девушку. Очень убедительно — открытое лицо, прямой взгляд. Так легко поверить ей. Да и выбора особого нет. Рано или поздно придется кому-то довериться, а гочанна, кажется, вполне заслуживает доверия.
— Вивура — может, всего одна, а может, и несколько — преследует меня от самой ЗуЛайсы, — сказал Ренилл. — Я не заметил хозяина, но думаю, он где-то неподалеку. Я должен предупредить вас: если вивури проникнут во дворец, в опасности окажетесь и вы, и гочалла. При таких обстоятельствах вы, может быть, решитесь отказать мне в гостеприимстве.
— О, нет. — Лицо гочанны стало суровым. — Вивури не осмелятся ступить на землю УудПрая. Это жилище Лучезарных, здесь обитают друзья богов. Сыны Аона чтут божественных союзников нашего рода.
— Хотел бы я быть в этом уверен.
— Не сомневайтесь. Они никогда не переступят нашего порога без приглашения. И не пошлют в наш дом вивури. Однако они могут затаиться где-нибудь в округе, так что я на вашем месте пока воздержалась бы от прогулок по саду.
— Гочанна кажется уверенной.
— Я уверена.
— Она никогда не сомневалась в милости богов?
— Никогда. Вы смотрите вокруг, замечаете, что мы бедны, что мы теряем власть, и дивитесь моей уверенности. На это могу только сказать вам, что мы не унижаем своих привилегий. Мы не станем взывать к богам иначе, как в час жесточайшей нужды.
— Возможно, это мудро.
— Вы смеетесь надо мной, Чаумелль? Вы думаете, я не понимаю, как должны звучать для вас мои слова? Вонарцы со снисходительной усмешкой взирают на суеверия невежественных туземцев. Вы, должно быть, удивляетесь, как женщина, обучавшаяся в западных школах, может верить в такую чушь. Кажется, так об этом обычно отзываются? Чушь?
— Гочанна, даже у вонарцев порой открываются глаза. Пережитое недавно заставило меня взглянуть на многое иначе. Поверьте, я не презираю вашей веры. По правде сказать, совсем наоборот.
— В самом деле? — Она изучала его лицо. — Вы меня удивляете. Может быть, я увидела оскорбление там, где его не было, и сожалею об этом, но, имея дело с людьми запада, я привыкла к осторожности.
— Я понимаю, но не все мы одинаковы.
— Вы  не похожи на других, это ясно сразу. Однако мы уклоняемся в сторону. Расскажите, почему вивури охотятся на вас.
— Потому что я видел больше, чем следовало, в ДжиПайндру.
— Что можно увидеть во дворе храма!
— Под видом неофита из ХинБура я проник внутрь и много дней прожил среди Сынов Аона.
— Это просто невероятно. Никогда не слышала ничего подобного. Вы любопытствовали, искали развлечений, или у этой безумной выходки была определенная цель?
— Я, говоря без обиняков, шпионил.
— Я так понимаю, что вы подходите для подобного поручения как никто другой. Что же хотели узнать вонарцы?
— Все, что удастся. Мы почти ничего не знаем о культе Аона и его жрецах. В особенности нас интересовали возможные связи между ВайПрадхами и последними событиями, настроившими население ЗуЛайсы против Вонара.
— Обычно население ЗуЛайсы воспламенить не трудно. О каких событиях идет речь?
— Прежде всего, убийство прославленного астромага.
— Кидришу Крылатого? И вы что-нибудь узнали?
— Да. Его убили Сыны и обвинили в убийстве нас. Но это не главное из моих открытий. То, что я видел в ДжиПайндру, трудно описать, и я отчаялся найти вонарца, который поверил бы моим словам.
— Попытайте счастья со мной. Вы же знаете, как легковерны мы, простодушные дикари.
— Гочанна, прошу вас…
— Простите. Расскажите мне вашу историю, Чаумелль. Я выслушаю и постараюсь отнестись к ней непредвзято.
— Благодарю вас. — Ренилл помедлил, хмурясь, и начал рассказ: — В первые дни пребывания в храме я не узнал ничего, кроме унылой рутины жизни неофита. Однако через несколько дней мне приказали отнести поднос с изысканными яствами в некую запертую келью. Там я увидел двух девочек-подростков — почти детей — разодетых подобно дорогим проституткам и на последнем сроке беременности. Когда я попытался заговорить с ними…
Рассказ получился долгим, но девушка ни разу не перебила его. Временами она менялась в лице: ловила каждое его слово, когда он говорил о своих открытиях в зале Мудрости, вздрагивала, когда он описывал странных младенцев и их участь… — но Ренилл не мог понять, верит ли она ему. Закончив наконец, он умолк, и Джатонди тоже молчала. Молчание тянулось долго, и Ренилл не сумел бы сказать, что таится в ее глазах, но его собственные глаза закрывались, словно веки налились свинцом, а усталость, которую он сдерживал долгие часы, мстительно брала свое.
Джатонди взглянула на него.
— Вам надо поспать, — сказала она.
— Гочанна, я рассказал вам все. Вам нечего сказать?
— Не теперь. Не тревожьтесь, я отвечу вам очень скоро.
— И вы не хотите узнать, что привело, меня в УудПрай?
— В свете того, что вы рассказали, ваша цель самоочевидна.
— В самом деле…— Слишком уж умна! —  И что?..
— И, боюсь, что эту ночь вам придется спать на полу.
— Что?
— Это единственное более или менее чистое место во всем крыле, — вежливо пояснила Джатонди. — Кроме, конечно, маленького островка в ванной, но я думаю, вам не захочется спать в ванне. Или на помете летучих мышей.
— Нет, но…
— Вот. — Она бросила ему подушку с собственной постели. Циновки толстые, так что вам будет не слишком жестко.
— Но…
— Спите, Чаумелль. Поговорим завтра утром. Сейчас мне надо многое обдумать.
Спорить казалось бесполезно, да и сил уже не было. Она, должно быть, поверила моему рассказу  — или, по крайней мере, считает меня безобидным, не то не оставила бы спать в своей комнате. 
Чужой мужчина в спальне, а рядом ни слуг, ни охраны. Единственная защита — этот ее игрушечный кинжальчик. Не будь так уверен. Откуда тебе знать, может у нее в шкафу спрятана гаубица.  И все равно, удивительное безрассудство. Или доверие. Конечно, он сейчас не в том состоянии, чтобы кому-нибудь угрожать, и она это видит. Видит ли?
Хотел бы он прочитать ее мысли. По лицу ничего не понять. Оно красиво и непроницаемо.
Коврик, на котором он лежал, был мягким как перина. От подушки под головой веяло слабым ароматом лимона. Мысли постепенно смешались со сновидениями, но ему и не снилось, что гочанна Джатонди просидела до глубокой ночи, не сводя с него глаз.

И снова ожила Святыня в глубинах ДжиПайндру. В ее тьме Перворожденный обращался к Отцу. По крайней мере, таково было его намерение, но Отец оставался глух к обращениям.
— Аон-отец! — Снова и снова взывал в непроглядном мраке КриНаид-сын. Ответа не было, но он всем телом ощущал тяжелое присутствие бога-отца. — Великий, услышь меня.
Нет ответа. Всего несколько дней прошло с их последнего разговора, но Отец на глазах впадал в старческое бессилие.
— Узнай меня! —  напряженный металлический шепот рассек воздух, и наконец пришел немой ответ:
— ? 
Смутное, раздраженное любопытство.
— Я КриНаид, Твой первенец. Отец помнит.
Молчание. Отец перебирал воспоминания и наконец вспомнил.
— Представ перед тобой в прошлый раз, я говорил о явившихся к нам с запада пришельцах. Отец помнит.
Замешательство. Отец не помнил.
— Они препятствуют почитающим тебя. Их лазутчик проник в сердце ДжиПайндру. Отец помнит.
Недоумение. Отец не помнил. Скука, нетерпение. Любопытство отца быстро гасло.
— Я говорил о кощунствах чужеземцев, и твой гнев потряс ДжиПайндру. Отец помнит свой гнев.
Гнев.  Теперь Отец вспомнил.
— И уже близок час отмщения.
Отмщение. 
Вспышка ярости из мрака.
— Да, Отец. Время пришло. Армия Верных Тебе жаждет очистить царство. У них есть вожди, они готовы. Они алчут служения, они ожидают знака небес. Дай им знак, и они восстанут в ярости, уничтожат чужеземцев, очистят землю, и весь Кандерул посвятят служению тебе. И тогда Аон-отец будет верховным властителем, несравненным, непревзойденным и вечным.
Вечным. 
Какая-то ребяческая жадная радость теплой волной обдала Первого Жреца.
— И потому я явился с мольбой о божественной помощи. Дай мне на время силу Сияния, дабы твой первенец мог возвестить волю бога верным ЗуЛайсы. Освети мой разум, Отец, и твой глас прогремит с небес, и правоверные ответят ему священным пролитием крови.
— ?
Отец выражал горячее, болезненное недоумение.
— Уровень Сияния, источник божественной мощи. Отец помнит?
Долгое молчание, ужаснувшее КриНаид-сына, и затем страстное согласие. Отец помнил.
— Дай мне свою силу, Отец. Зажги во мне огонь Ирруле.
Первенец. 
Отчетливое узнавание и снова ясное согласие.
Еле слышный вздох вырвался из светящегося отверстия губ первого жреца. Мгновение, всего один миг, он боялся, что Отец невозвратно потерял память. Никогда прежде КриНаид не допускал такой возможности. Эта мысль была почти невыносима, потому что подобная катастрофа, он знал, навек обрекла бы его пресмыкаться в Исподнем мире. Без отца-Аона, проводника к силе Сияющего уровня, КриНаид-сын был немногим лучше человека. Правда, при нем оставалось сверхъестественное долголетие. Ход веков почти не касался его, тем более не мог уничтожить. При нем оставался разум, обогащенный накопленным знанием и опытом многих человеческих жизней. Силы его, как физические, так и метафизические, ставили его высоко над обычными смертными. Он владел множеством талисманов Ирруле, хранивших силу высшего уровня, и мог пользоваться ими, подобно магам-смертным. Но все это были мелочи, не стоящие упоминания, в сравнении с мощью, наполняющей его тело и разум властью Отца.
Питаемый силой Аона, он обретал способность творить подлинные чудеса, а сейчас ему нужно было именно чудо. Без Отца, без его Дара…
Ничто. Пустота. Пустота и отчаяние.
Ибо он никогда не принадлежал этому ничтожному миру, не был его частью. Он и не желал принадлежать к нему, будучи сотворен из иной, высшей материи. В жилах его текла божественная кровь, и Сияние по праву было его домом. Он не человек, никогда им не был. Он — Сознающий, Сущий.
Почти.
С помощью отца он становился почти цельным. Быть может, настанет время, когда он сможет обходиться без его помощи, но оно еще не пришло. Пока он не достиг истинного Сознания, он зависим. Он нуждался в отце-Аоне, и любил его, конечно. Кто мог питать более искреннюю сыновнюю любовь к богу, как не его первенец?
КриНаид-сын закрыл сияющие глаза и распахнул разум, ожидая знакомого потока высшей силы. Он застыл в ожидании. Время шло, и ничего не изменялось. Талисманы, усыпавшие его темное одеяние, мерцали, но внутреннего свечения он не ощутил. Тьма внутри становилась все глубже, и в ее тени шевельнулось сомнение.
Он открыл глаза.
— Аон-отец… — Нет ответа.
— Великий, смилуйся над своим первенцем. — Нет ответа.
— Я прогневил Отца? Ответь, в чем моя вина.
— ?
Смутное недоумение.
— Аон-отец, молю тебя. Дай мне силу сияния. Наполни меня, сделай цельным.
Горячая волна непонимающего раздражения хлынула от Отца. Жрец всем телом ощутил, что надоел Богу. Отец снова забыл.
— Великий! — КриНаид-сын забылся настолько, что возвысил голос, но это не имело значения, Отец просто не слушал. Божество снова отвлеклось.
Такого еще не бывало. Никогда не бывало так плохо. Неужели разум полностью покинул Отца и КриНаид навсегда заперт в своем бессмертном теле, здесь, в Исподнем мире — один, лишенный себе подобных, урод, не принадлежащий ни тому, ни другому измерению, одинокий во тьме?
КриНаид ощутил, как растет в его душе страх — ужасное чувство, ни разу не испытанное им за все бесконечные эпохи безрадостного существования в Исподнем мире. На мгновенье простой человеческий ужас заставил его задохнуться. Он задрожал, и мерцание талисманов угасло. Потом в нем проснулся Сознающий, и жрец снова обрел разум.
— Смена, — вслух произнес КриНаид-сын, обращаясь в пустоту. Однажды он уже говорил так. Теперь, как и в прошлый раз, ничто не показывало, что голос его услышан, однако сейчас надо было спешить.
Смена. Восстановление. Исцеление. Обновление.
— Обновление. — Его память обратилась к тому времени, когда, столетия назад, совсем юным, он вышел в мир в поисках женщин, способных вместить в себя Сияние Отца. Он многому научился в том странствии, и в конце концов вернулся в ДжиПайндру с двумя десятками пригодных для использования женщин. Эти живые сосуды были наполнены, и в них под заботливым присмотром росло содержимое, пока не настало время опустошить сосуды. Аон-отец ожил на глазах. С тех пор Обновление повторялось из раза в раз, но никогда больше не было у Отца такого пышного пира.
Теперь настало время нового Великого Обновления — самой большой и щедрой жертвы.
КриНаид задумался. Добыть пригодные Сосуды, оплодотворить их и дождаться вызревания плодов — все это дело долгих месяцев, а Отцу требовалось помочь немедленно. Он отчаянно нуждался в помощи — почти так же, как и его сын. Сейчас в разукрашенной келье содержалась только одна Избранная, почти достигшая срока. Было еще несколько, вспомнил он, совсем недавно Восславленных, но еще неспелых и не пригодных для извлечения плодов — сила верхнего мира, копившаяся в них, если извлечь ее сейчас, будет ничтожна.
Но время не терпит. Пусть каждая даст лишь каплю, но этих капель будет много. Среди Избранных, вспомнил он, было несколько дочерей Блаженных Сосудов, выращенных в храме: их сила, слившись с силой Восславления, породит необычайно насыщенное Сиянием потомство. Были и жрецы того же происхождения, и несколько вивури. Еще было несколько потомков скрещения полукровок. Немало существ, в той или иной степени принадлежащих к роду богов. Все они — его братья и сестры, племянники и племянницы — его семья. Все они несут в себе долю Сияния. Но им не дана близость с Отцом, какая дарована КриНаиду — Первенцу Аона.
Их тела, поглощенные разом, дадут довольно Сияния, чтобы на время восстановить и укрепить силы Отца.
— Всех, — вслух произнес КриНаид, — Избранных-полукровок; жрецов — всех, кто несет в своих телах хоть каплю Сияния верхнего мира.
— Ты снова станешь собой, — заверил КриНаид-сын невидимое во мраке существо. — Ты станешь таким, каким был, когда мир был молод. Непобедимым, несравненным, божественным.
Нет ответа. Разум отца угас или блуждает где-то.
— А затем… — талисманы на одежде жреца вспыхнули ослепительным светом, — …нужно будет пополнить твои кладовые. Я снова выйду в мир, я сделаю все, что нужно, и вернусь со свежими запасами. Ты станешь сильным, сильнее, чем прежде. Ты не будешь прикован к одной лишь Авескии. За ее пределами тоже есть мир, ожидающий Твоей власти.
Ответ пришел не словом, не образом, но тонкой рябью сознания.
— Я буду рядом с Тобой, и вместе мы начнем все заново. Твой ум будет бодр и голоден, и этот Исподний мир будет приносить тебе новую и новую пищу. И всегда я буду рядом, чтобы служить тебе, помогать и повиноваться. Отец? Ты слышишь? Я с тобой. Отец?
Тени были пусты, и КриНаид-сын понял, что говорил сам с собой.

8

Луч солнца, пробившийся сквозь решетчатые ставни, разрисовал пол светящимися клетками. Ренилл открыл глаза и сел. Позднее утро, понял он. Спал он долго и хорошо отдохнул — впервые за много дней почувствовал себя свежим и сильным. Поднялся — ни малейшего головокружения — и осмотрелся вокруг. В комнате никого. Постель гочанны Джатонди аккуратно застелена, сетка от москитов свернута. Не понять, спала ли она вообще. На столе чисто. Должно быть, она убрала остатки вчерашнего ужина и сама перемыла тарелки. Невероятно, ни одна авескийка ее положения не снизошла бы до такой работы. Даже люди скромного достатка в этой стране держат множество слуг.
А он и не предложил помощи. Даже в голову не пришло.
Где же она? Только бы девушка не вышла в сад, где могут поджидать вивуры. Очень уж она уверена, что высокая каста защитит ее. Может, в чем-то она и права, и жрецы-убийцы Аона-отца не решатся повредить Лучезарной, но все же…
Ренилл подошел к окну и выглянул сквозь ставни. На солнце блестела золотая крыша беседки. В саду, насколько он мог судить, не видно было ни девушки, ни вивур.
Сон отступал, и Ренилл начал соображать быстрее.
Она так и не сказала, что думает о его рассказе. Отправила спать. Он так устал, что согласился не споря. Но вот уже утро, и пора выяснить ее мнение.
Так где же она?
Ренилл прошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Утренний свет заиграл на грязных мозаиках стен, ярко осветил пятна черной плесени под арками, мраморные полы, залитые пометом. Ренилл поднял глаза. Под декоративными карнизами висели гроздья летучих мышей.
Ренилл по коридору прошел к знакомой ванной. Джатонди не было и там. Он умылся, побрился и переоделся в собственную одежду, чистую и сухую. Уже возвращаясь в спальню, он столкнулся с гочанной Джатонди. Девушка, руки которой были заняты множеством свертков, безуспешно сражалась с дверью. Одета она была в простое сари цвета серого камня. В таком могла бы ходить служанка из касты Потока. В черных глазах при дневном свете ярко сверкали голубые искры.
— Позвольте, я помогу. — Ренилл забрал у нее ношу. Еда, заметил он. Фрукты, хлеб, кувшин с каким-то настоем, несколько жестянок. Он вдруг снова почувствовал, что голоден.
— Благодарю вас. — Она открыла дверь, и Ренилл следом за ней вошел в комнату.
— Вы побывали на кухне?
— Украдкой. Строго говоря, мне не запрещено, пользоваться припасами, но я предпочитаю не искушать судьбу.
— Но ведь мать не оставит вас голодной?
— Я для нее чужая, Безымянная, станет ли она заботиться обо мне?
— Может, она и сердита, но уж не настолько!
— Вы не знаете гочаллу.
И, кажется, не хочу знакомиться с ней поближе.  Вслух он спросил только:
— Положить все это на стол?
— Да, пожалуйста. Я принесу тарелки и йиштры.
— Я могу помочь?
— Садитесь и ешьте, — приказала гочанна, — а потом поговорим.
Ренилл надеялся, что угроза в этих словах ему только почудилась.
Присев за стол, он налил в чашки сока мыльной ягоды. Джатонди тем временем открывала консервы. Они ели молча, но молчание не казалось натянутым.
Рениллу даже хотелось бы, чтобы оно продлилось подольше, но гочанна, наконец, заговорила:
— Я много думала о том, что вы рассказали мне этой ночью, — сообщила она. — Я обдумывала ваш рассказ, взвешивала немногочисленные доказательства и старалась смотреть на все беспристрастно. Наконец, после долгих колебаний, я пришла к заключению…
Лучше не говори! 
— Что я вам верю, — закончила девушка.
— Вы говорите это так, словно предпочли бы не верить.
— Предпочла бы. Было бы гораздо проще и спокойнее счесть вас бродячим сумасшедшим. Но я так не думаю.
— Что же убеждает вас в обратном?
— Несколько обстоятельств. Прежде всего, содержание манускрипта, найденного вами в ДжиПайндру, полностью согласуется с верованиями и преданиями нашей семьи. Пересказанная вами легенда практически не известна за пределами нашего рода, и уж конечно, неизвестна людям запада. Мы не хвастаем своей связью с богами, однако вы о ней узнали. Затем, — продолжала она, — ваш отчет о церемонии Обновления. Это ужасно, отвратительно — и все же ваш рассказ подтверждает самые мрачные слухи, которые ходили с давних пор — опять же неизвестные вонарцам. То, что в саду оказалась вивура, древнее орудие Сынов, существо, чуждое здешним холмам, — также подтверждает услышанное мною. И наконец, катастрофа на пруду РешДур — несомненно, явление чудесной природы, говорящее о недовольстве богов, — также говорит в вашу пользу.
— Гочанна всегда столь рассудительна?
— Гочанну, которая от рождения предназначена нести царственную ответственность за свой народ, приучили пользоваться головой. Хотя эта привычка может показаться излишней для нации, подчиненной соотечественникам заместителя второго секретаря Ренилла во Чаумелля.
Тема была скользкой. Ренилл промолчал.
— Итак, я верю вашему рассказу, — смягчилась Джатонди. — Что поднимает новый вопрос: следует ли что-либо предпринять по этому поводу, и если да, то что именно? Что можно противопоставить мощи Аона-отца?
— Вы, образованная девушка, верите, что торжество — в покорности?
— Торжество — едва ли. Возможность выжить — да. Мы всего лишь смертные, и должны склониться перед волей богов.
— Гочанна, существо, которое я видел в храме, не было богом!
— Что же это было?
— Не знаю.
— Вы не знаете. Не было ли это существо огромным, могущественным, способным творить чудеса и внушать ужас?
— Было. Слон тоже огромен и могуч, но я ему не молюсь.
— Но вы стараетесь не гневить его — если вы достаточно благоразумны. Так что же вы видели в храме ДжиПайндру? Слона?
— Нечто гораздо менее симпатичное. Я видел существо… не из нашего мира, как мне кажется… обладающее огромной силой, природа которой для нас непостижима. И все же я отказываюсь признать его божеством, но природе своей заслуживающим поклонения и покорности человека.
— Вы проводите уж очень тонкие различия. Я их не совсем понимаю. Вы описываете существо, наделенное всей мощью и атрибутами божества, и при том почему-то уверены, что это не бог. Или, по крайней мере, не желаете назвать его этим словом, хотя и не в состоянии подобрать Другого. В чем же основное отличие?
— Выглядит, как бог, действует, как бог, пахнет, как бог… да, я понимаю вашу мысль. С чисто практической точки зрения вы, пожалуй, правы. Но все же, мне кажется разница есть. То, что кроется в глубинах ДжиПайндру, низко и презренно, при всей его мощи.
— Берегитесь!
— Оно пожирает, оскверняет и уничтожает, оно питается человечиной. Это не бог, а скорее чудовище. Ужасное, не спорю, но никак не заслуживающее верности и добровольной покорности.
— Добровольная или нет, покорность есть покорность, — пожала плечами Джатонди. — Авеския может покоряться мощи Аона-отца так же добровольно или насильственно, как покоряется мощи Вонара. Исход один — она покоряется.
— Быть может, гочанна Джатонди, не будь авескийцы так вышколены покоряться воле богов, они бы отказали в покорности Вонару.
— Ну, в данный момент мы не так уж покорны воле Вонара, не правда ли, заместитель второго секретаря? — Жаркие пятна гнева выступили на щеках Джатонди, но голос ее оставался ровным. — Именно это вас и заботит в первую очередь. Похоже, что вас, иностранцев, выставят из Кандерула.
— И страна останется в руках Сынов и той твари, что правит ими.
— Ага, вы не признаете законности божества, чьи действия не совпадают с вашим жалким человеческим моральным кодексом. Подобное божество попирает уютные детские представления вонарцев о том, что добро правит миром. Должно быть, это непереносимо.
— Я вам скажу, что еще труднее перенести — видеть, как чудовище попирает людей, и некому встать у него на пути. И хуже того, видеть людей, которые славят свое рабство. Что ж, если это в самом деле бог, может, ничего другого и не остается. Но если я прав, и эта тварь, называемая Аоном, не священна и не всемогуща, с ней можно, хотя и трудно, справиться.
— Людям это не под силу, Чаумелль. Даже людям, вооруженным вонарскими пушками.
— Откуда вы знаете? Разве кто-нибудь пытался?! Но, предположим, вы правы — а я подозреваю, что так и есть. Манускрипт в храме упоминает других существ, подобных Аону, некогда обитавших в Авескии.
— Когда-то. Они ушли — вернулись в Ирруле. Так вы, прочитав о давней дружбе моего рода с меньшими богами, пришли в УудПрай в надежде получить через нас их поддержку и милость?
— Что-то в этом роде. Мне пришло в голову, что эти существа, кем бы они ни были, могут сжалиться над нами. Возможно, искупая вред, причиненный одним из них, они могли бы помочь?
— Чтобы боги — искупали причиненный ими вред? Перед нами? Не поручусь, но думаю, такое заявление расценивается как страшное богохульство.
— Я дрожу, ожидая молнии с небес. Но в самом деле, кто лучше справится с Аоном, чем его родичи?
— Не знаю, не знаю. Аон всегда был величайшим среди них.
— За это время остальные могли подрасти. Разве не стоит попытаться узнать?
— Если и стоит, это невозможно.
— Гочанна, я вижу, вы отважная и гордая девушка. Такая, как вы, не позволит, чтобы какой-то голодный пришелец из другого мира пожирал ее народ, словно скот. Если бы видели этих несчастных девчонок в храме — отупевших, развращенных — если бы вы видели, как этот людоед пожирал собственное потомство, если бы вы видели…
— Нет нужды заново перечислять все ужасы. В сущности, я разделяю ваши чувства больше, чем вам кажется. Но я не могу помочь вам, Чаумелль — буквально не могу, потому что не знаю, как. Видите ли, способность взывать к богам — не врожденное умение. Этому надо учиться. Знания, то, что невежды зовут волшебством, передается в нашей семье из поколения в поколение. Но гочалла еще не учила меня, а теперь, учитывая мои провинности, и не станет. Она так и сказала. Сейчас она одна владеет этой тайной, и возможно, умрет вместе с ней.
— Если найти подход к Сиятельной, если она услышит мой рассказ…
— От кого? От меня? Она не станет слушать и слова из моих уст. Мне запрещено даже приближаться к ней. Или вы сами надеетесь ее убедить? Не надейтесь, при всем вашем красноречии и дерзости — даже при том, что вы напоминаете авескийца и прекрасно владеете языком — вы остаетесь вонарцем, а она числит за вашим народом много обид, нанесенных как всему нашему народу, так и ей самой. Гочалла убеждена, что стоит изгнать вонарцев из Авескии, и все будет хорошо. Разумеется, она все несколько упрощает, но от этого убеждения не откажется.
— Но при первой встрече я, по-моему, произвел на нее приятное впечатление…
— Даже если она и вспомнит вас, это ничего не изменит. Вы — вонарец, и стоит ей узнать, что вы пытаетесь выведать семейные тайны, она без колебаний скормит вас поджидающим в саду вивурам. Вы и не представляете, сколько горечи накопилось у нее в душе.
— Если уж она так нас ненавидит, почему не призовет меньших богов, чтобы с их помощью избавить Авескию от Вонара? Самый простой способ.
Джатонди взглянула на него широко открытыми глазами.
— Я ни разу не осмелилась ее спросить, — тихо призналась она.
— Но вы тоже об этом думали? Да, понимаю.
— Это не имеет значения.
— Или она не верит, что боги справятся с таким делом? — настаивал Ренилл. — Или просто боится, что они не ответят?
— Быть может, ей не хочется проверять. — Джатонди, казалось, говорила сама с собой.
— А вы не хотели бы проверить, гочанна?
В ее черных глазах блеснули голубые искры. Да, конечно, она хотела бы. Такие, как она, не терпят неуверенности.
— Мои желания не относятся к делу. Я уже объяснила вам.
— Те знания, о которых вы говорили — назовем их волшебством, за неимением лучшего определения — им владеет только ваша матушка?
— Только она.
— И она хранит все в памяти? Никаких записей?
— Если и есть записи, они для меня недоступны. В общем-то, я не знаю. — Джатонди задумалась. — Есть одна комната, ее называют Святыня Ширардира, в самом сердце УудПрая. Она была построена первой, и уже вокруг нее разрастался дворец, словно древесные кольца вокруг сердцевины. Не знаю наверняка, правда ли это. Семейное предание гласит, что в Святыне когда-то работал сам Ширардир, упражняясь в своем высоком мастерстве. Говорят, там все еще хранятся талисманы, списки и орудия мага. Если записи, из которых мои предки узнали о богах и стране Ирруле, и существуют, то они хранятся там.
— Вы когда-нибудь бывали в той комнате?
— Никогда не ступала даже на порог. Дверь всегда заперта.
— А ключи у вашей матери?
— К ней нет ключей, по крайней мере, таких, как вы себе представляете. Двери Святыни заперты на слышащий замок.
— Это что такое?
— Дверь открывается, если произнести вслух тайный пароль. Я его не знаю.
— Однако вы могли бы узнать его у матушки.
— Никогда. Дерзни я спросить, она бы ударила меня по лицу.
— Так не спрашивайте.
— Что вы предлагаете?
— Из простой предосторожности, не говоря о других причинах, Лучезарная должна была где-то записать пароль. Она могла скрыть запись в своих записках, среди писем или в шкатулке с драгоценностями.
— И вы… осмелились… предложить мне обокрасть собственную мать?
— Что вы, ни в коем случае! Не надо ничего брать. Просто посмотрите.
— То есть выкрасть тайну, и это точно такая же низость, как и обычное воровство.
— Но ведь эта тайна принадлежит вам по праву рождения — в конце концов, вы такая же наследница Ширардира Великолепного, как и сама гочалла. Эта тайна принадлежит вам так же, как и ей.
— Жалкие отговорки. Вы сами знаете, что толкаете меня на низкий поступок. Удивляюсь, как вы решились предложить мне такое.
— Едва ли вы так уж удивлены, гочанна. Мое предложение не может быть для вас полной неожиданностью.
— Что вы хотите сказать?! — Она резко выпрямилась в кресле и напряженно застыла.
— А что хотели сказать вы,  рассказывая мне о Святыне и ее тайнах? Если попасть туда совершенно невозможно, стоило ли тратить слова?
— Просто разговор так сложился. Уж конечно, я не ожидала, что вы посоветуете мне таиться и воровать!
— Чего же вы ждали? Что, по-вашему, я мог предложить?
— Я просто не думала об этом… — Она опустила глаза. — Может быть, надеялась, что вы сами найдете какой-то способ проникнуть в святыню.
— Мне, значит, можно?
— Мне и не снилось, что вы попросите меня помогать вам. — Она не ответила на вопрос. — Взлом и тайны больше по вашей части, не так ли? Вы ведь сами назвали себя шпионом.
— Это не моя профессия. Вспомните, я просто помощник второго секретаря — гражданский чиновник, не более того.
— Для любителя вы достигли больших высот в новой профессии.
— Гочанна, я бы не просил вашей помощи, если бы мог обойтись без нее. Но я просто заблужусь в лабиринтах вашего дворца. Я не могу бродить здесь, рискуя, что меня заметят. А вы…
— Я… Да, совсем другое дело. Как вам повезло, а?
— Надеюсь, что так.
— Кажется, вы просто не представляете, чего требуете от меня. Обмануть мать, гочаллу, правительницу Кандерула…
— Вы уже осмелились однажды пойти ей наперекор, когда причина показалась вам достаточно веской. Теперь дело еще важнее.
— Вы, на западе, легко смотрите на такие вещи. Для вонарца дочерняя почтительность и послушание всего лишь нелепые устаревшие предрассудки. Но у нас в Авескии им еще знают цену.
— Понимаю.
— Тогда вы должны понять и то, что мать, уже глубоко оскорбленная мной, никогда не простит мне второго предательства.
— Это не предательство.
— Она сочтет мой поступок изменой, и тогда уж наверняка изгонит меня из УудПрая — и из самого Кандерула. Я потеряю родину.
— У сиятельной гочаллы не достанет власти проследить за исполнением подобного приговора.
— Тем более я должна буду почтить ее приказ. Я повинуюсь без рассуждений, поскольку ее власть законна и справедлива. Гочалле нет нужды утверждать свои права силой оружия. Можете ли вы понять это?
— Я понимаю и восхищаюсь. Но ведь я не прошу вас предать или ослушаться гочаллу. Я прошу только помочь мне проникнуть в Святыню, и не собираюсь ни воровать, ни осквернять ее. Мне нужно всего лишь получить некоторые сведения. Ваша мать ничего не узнает, ее законная власть не потерпит ущерба, а вы, гочанна, окажете услугу своей стране.
— Как все для вас просто!
— Совсем не просто, но я не вижу иного выхода. И по-моему, вы тоже это понимаете.
— Не знаю. Хотелось бы мне иметь вашу уверенность. Но одно я знаю твердо — мне нужно поразмыслить. Вам придется подождать моего ответа, Чаумелль.
— Я готов.
— А тем временем можете воспользоваться случаем отмыть для себя какую-нибудь комнату. Потому что, обещаю вам, здесь вы больше спать не будете.
А жаль.
— Ведра и тряпки я оставила в ванной, — продолжала Джатонди. — Найдете там все, что нужно. Не пытайтесь работать в такую жару слишком быстро, и, пожалуйста, остерегайтесь змей.
— Само собой… — Змей?! —  Но сначала позвольте мне помочь вам с посудой. — Он кивнул на грязные тарелки на столе.
— Нет. Поберегите силы. Они вам пригодятся, — не без злорадства посоветовала гочанна. — Беритесь за дело, помощник второго секретаря. А я, пока вы потеете, отскребая полы, поразмыслю, чем боги отличаются от слонов.

Ренилл выбрал для себя внутреннюю комнату, ведущую в огромные покои, в старину служившие спальней восьми женам Ширардира. Выбранная им комнатушка в те времена использовалась как чуланчик для служанки. Он счел, что крошечную спаленку без особых украшений отмыть будет легче. На грязном, выложенном плиткой полу еще лежали древние ковры, загаженные до изумления. Окошко выходило в огороженный стеной садик.
Ренилл потел и скреб. Отмыл ковер и расстелил его сохнуть на солнце. Совет гочанны поберечь силы оказался к месту. Работа была еще далеко не закончена, а Ренилл уже обливался потом и совершенно выбился из сил. Конечно, коренной авескиец ни за что не стал бы работать в такой зной. В самые жаркие часы вся страна отправлялась на покой. Только вонарское упрямство не давало Рениллу последовать этому мудрому правилу.
Только через пару часов после полудня он позволил себе передохнуть, устроившись на полу и облокотившись о стену. В окно он увидел гочанну, которая прогуливалась, защищенная от солнечных лучей широкополой шляпой, сплетенной из речной травы, и кружевным зонтиком. Она шла медленно, склонив голову, в тревожной задумчивости.
Должно быть, девушка позабыла о появлении ядовитых ящериц. Или же, полагаясь на свой титул, верила, что эти твари не осмелятся напасть на Лучезарную.
Рениллу стоило немалого труда протиснуться в узкое окошко, но через минуту он уже стоял в сожженном солнцем саду, обшаривая взглядом буйные заросли сорняков и жалкие остатки кустарников, крышу и планки беседки, трещины мраморной стены…
К белому камню прижалось узкое крылатое тельце. Головка крошечного дракона высовывалась из темной расщелины.
Ренилл выломал сухую ветвь, подкрался и, прицелившись, с силой ударил.
Сухая ветка сломалась о мрамор. Обломки разлетелись во все стороны. Вивура скрылась в темной глубине трещины. Ренилл собирался заглянуть в убежище ядовитой твари, но поспешно пригнулся, когда она выскочила обратно, с шипением описала круг у него над головой и скрылась за стеной сада.
Ушла. Надолго ли?
Звук удара привлек внимание Джатонди. Обернувшись, она успела заметить улетающую ящерицу и поинтересовалась:
— Вы задумали самоубийство?
— А вы?
— За меня не беспокойтесь. Мне  вивуры не опасны. Я ведь объяснила.
— Вы объяснили, но я от природы труслив. Снизойдите к моей робости, уйдите из сада.
— Ну хорошо, раз вы просите. Но вы в самом деле напрасно тревожитесь…
Она договаривала эту фразу уже за дверью. Оказавшись под защитой стен, Ренилл расслабился, но тревога не улеглась. Джатонди так и не дала ответа. О чем она думает, неизвестно, и не стоит спрашивать. Она сама скажет, когда будет готова.
— Закончили уборку? — спросила Джатонди.
— Почти, гочанна. Я знаю, что вы думаете иначе, но уверяю вас, с этими ящерицами надо что-то делать. По-моему, вы не понимаете опасности…
Полная упрека поднятая бровь прервала его дерзкое заявление.
— Я понимаю больше, чем вам кажется, — в ее голосе появился ледок. — Мне, например, известно, что вивуры, посланные жрецами-убийцами, не видят никого, кроме намеченной жертвы. А эта жертва — вы, заместитель второго секретаря.
— А вы верите в способность рептилий отличить одного человека от другого?
— Именно так. Вера — ключевой камень спокойствия души, без которого в нашем жарком климате невозможно существовать, — доброжелательно пояснила Джатонди. — Я ценю вашу заботу, но вы напрасно тревожитесь обо мне. Вот вам не стоит появляться в саду. Лучше посидите дома.
И долго мне тут сидеть?  Ренилл подавил готовый вырваться вопрос. Не надо ее торопить. 
— Вы, должно быть, хотите пить. — Джатонди явно простила допущенную им дерзость. — Будете сок?
— С удовольствием!
— К сожалению, не охлажденный. Надо бы найти для вас кувшин и чашку. Пусть стоят у вас в комнате. Она думает, что я надолго здесь… 
— Я захвачу в следующий раз, когда наведаюсь в кладовую. Скорее всего, завтра утром.
Она продолжала вежливую беседу ни о чем всю дорогу до своей комнаты. Гочанна решительно была готова говорить о чем угодно, лишь бы не касаться вопроса, который более всего волновал Ренилла. Он заподозрил было, что девушка нарочно поддразнивает его, в стиле Цизетты в'Эрист. Но быстро понял, что легкомысленная болтовня призвана скрыть беспокойство и тревогу. Значит, она еще не решилась. Выбор ей предстоит не из приятных, и решиться нелегко. Ей и без того было плохо, а тут еще появление Ренилла. В нем шевельнулась совесть.
Ничего не поделаешь. 
Они вошли в комнату гочанны и присели за антикварный столик, прихлебывая сок.
Словно не в УудПрае, а в каком-нибудь гииринском кафе. Совершенно неправдоподобная сцена. 
Джатонди продолжала щебетать. Ренилл из вежливости поддерживал пустой разговор, хотя предпочел бы молчание.
Наконец, в том же ни к чему не обязывающем тоне, предложенном девушкой, Ренилл поинтересовался, подражая любопытствующему туристу:
— Какая часть дворца обитаема, гочанна?
— Часть покоев владыки занята гочаллой. Еще моя комната, ванна и гостиная — просто бывший чулан, — с улыбкой призналась она. — Да, вот и все. Можете не спрашивать, я читаю вопрос в ваших глазах. Не забывайте — с нами живет великое множество летучих мышей, крыс, змей, пауков и насекомых — но всего один слуга. Паро едва удается содержать в относительном порядке хоть эти несколько комнат. Иногда я сама прибирала свое жилье, но только украдкой. Паро, узнав об этом, был бы жестоко уязвлен.
— И так было всегда?
— Нет. Много лет назад, когда я была маленькой, все было иначе. Тогда у нас были слуги — меньше, чем требует УудПрай, но достаточно, чтобы поддерживать чистоту в главных покоях. Флигели и пристройки ветшали уже тогда, и мне запрещено было туда заходить. Само собой, я пользовалась каждым случаем нарушить запрет. Однажды моя чахсу, — она выбрала авескийское слово, обозначающее няню, — поймала меня, когда я играла в камине ванной комнаты в восточном крыле. Она отлупила меня так, что до сих пор помнится. Тогда я и поняла, что священная неприкосновенность Лучезарной — понятие относительное. Моя мать и теперь еще отказывается признать эту печальную истину. Кстати, через неделю после того случая труба над камином рухнула, и на мой тайник обвалилась груда камней.
— Что и положило конец запретным странствиям?
— Казалось бы, это должно было меня остановить, верно? Но я не знала удержу. Мой отец, гочаллон-консорт, говаривал, что у меня, должно быть, огнежалы в башмачках и голодный гирао в голове. Он, понятно, имел в виду, что я до ужаса любопытна и непослушна.
— Вы любили отца?
— Очень. — Джатонди улыбнулась своим воспоминаниям. — И мать тоже. В те времена, когда отец был жив, она была… как бы это сказать… спокойнее, мягче. Хотя, при всей своей мягкости, она всегда оставалась прежде всего гочаллой. Царство по наследству принадлежит ей, а отец был всего лишь консортом. Правила только мать. Иногда они спорили — конечно, не при мне, но я в детстве имела привычку беззастенчиво подслушивать. Чаще всего спорили о расходах. Казна быстро истощалась. Отец призывал к бережливости, а мать всегда настаивала на необходимости поддерживать достоинство царствующего дома в глазах всего мира. Думаю, она была так воспитана, что просто не могла постичь идею финансового краха — эта мысль не укладывалась у нее в голове. Для матери понятия Лучезарной и нищеты были несовместимы. Она просто не могла понять, что даже в царском доме колодец может иссякнуть. Отец-то прекрасно понимал, но переубедить ее был не в силах. Он всего один раз сумел настоять на своем, и мать уступила ему только потому, что он умирал. Тогда он добился от нее обещания послать меня учиться в Вонар.
— А я-то удивлялся, как вы туда попали.
— Трудно поверить, да? Но отец считал, что за Вонаром, за современной жизнью запада — будущее. Не всегда радостное будущее, иногда тревожное и даже отвратительное, но в то же время привлекательное и во многом превосходящее наше время. А главное, неизбежное. Он хотел, чтобы его единственное дитя могло понять и совладать с этим будущим, а без вонарского образования это было невозможно. Мать, сами понимаете, ненавидела самую мысль об этом. Но ее супруг был болен, умирал — он был еще молод, и тем тяжелее было принять его смерть — а это была его последняя воля. Так что, в конце концов она дала слово, а для нее это все равно, что клятва, высеченная на каменных скрижалях. Отец умер, семейная казна истощилась, слуги разбежались, дом разваливался на глазах, и неприязнь матери к вонарцам выросла в настоящую ненависть. Так прошло шесть лет, и к концу этого срока мать отправила меня в Ширин. Не знаю, где она нашла деньги, и не знаю, как сумела совладать со своей жестокой обидой, но слово она сдержала. Так что я провела следующие семь лет в Вонаре и вернулась преображенной и, как кажется моей матери, — совсем чужой для нее.
— Когда вы вернулись в Кандерул?
— Уже три года назад.
— И лучше не становится?
— Не заметно.
— Никогда не думали вернуться в Ширин?
— К чему? К показной снисходительности записных либералов? Они проявляют такую терпимость! Они настолько широких взглядов, что способны даже время от времени принимать представительницу низшей расы как гостью в своих холодных, забитых мебелью домах. Меня от этого немного тошнит.
— Могу себе представить!
— Вы? Да, мне почему-то кажется, что вы можете. Как бы то ни было, мое место здесь. Я нужна гочалле.
— Зачем? Как девочка для порки?
— Вы совершенно не знаете моей матери. Ваше замечание неуместно, Чаумелль.
— Простите меня, гочанна. Думаю, мне лучше вернуться к работе.
— Пожалуйста, останьтесь. Я не имела намерения прогонять вас. Налейте себе еще сока и расскажите… о, может быть, вы расскажете мне, как получилось, что вы, вонарец, так превосходно овладели кандерулезским.
Ренилл рассказал ей о Собхи, которая так многому научила его. Потом заговорил о детстве, проведенном на плантациях Бевиаретты, о дядюшке и тетушке и о других своих знакомых. Больше всего он говорил о Зилуре и о Дворце Света. Он вовсе не собирался рассказывать ей все это, но она слушала так внимательно, с таким пониманием, что он невольно вспоминал все новые и новые случаи. Вечерние тени протянулись уже далеко к тому времени, как он дошел до последнего своего визита в Бевиаретту и рассказал о том, как получил от Зилура краткий урок по религии Сынов и талисман Ирруле в подарок.
— Вот он. — Ренилл достал из кармана талисман и протянул Джатонди. — Что вы о нем скажете?
— Признаться, почти ничего. — Она со всех сторон осмотрела странный предмет. — На вид настоящий, но больше я ничего не скажу. Гочалла, возможно, и догадалась бы о его происхождении и назначении, но расспрашивать ее не советую. — Джатонди вернула ему подарок Зилура.
— По крайней мере, не сегодня, — согласился Ренилл и спрятал шар в карман. Теперь пора было уходить, но он почему-то остался и продолжал говорить. Он рассказал гочанне о случае, когда его совет привел маленького нибхоя к порке, описал школу в Ширине, а тем временем спустились сумерки, и голубые искры в глазах девушки погасли в тени.
Пора было зажигать серебряные светильники и ужинать. Этим вечером Ренилл помогал гочанне накрывать на стол. Они поели, и он отнес драгоценный фарфор в грязную ванную, чтобы вымыть его под струей насоса, а Джатонди вытерла найденным в шкафу дырявым полотенцем. Все это время разговор не прерывался. Но когда они отнесли посуду обратно в комнату и расставили на полке, больше не нашлось предлогов для задержки. Ренилл откланялся и ушел, с удивлением поняв, что ему жалко с ней расставаться.
Он вернулся в свой одинокий чуланчик и от нечего делать завершил уборку. Покончив с работой, подошел к окну и снова увидел гочанну Джатонди, тоненькая фигура которой казалась почти призрачной в лунном свете. Она хмуро смотрела в землю, застыв в мучительном колебании. Если бы сейчас вернулись вивуры, она бы их не замела или не обратила бы внимания. Рениллу хотелось силой затащить ее в укрытие, но он сдержал порыв. Она бы не стерпела подобного обращения, да оно и понятно. Придется найти более тонкие средства справляться с сиятельным упрямством.
Через несколько часов, дождавшись, пока гочанна покинет сад, а луна спустится к самому краю неба, он сам выскользнул наружу. Теплый ночной воздух влажной лапой, пахнущей вездесущим бурьяном, гладил его по лицу. Кругом звенела мошкара.
Ренилл, вооружившись тяжелой палкой, принялся за поиски. Глаза привыкли к слабому серебристому свету, и он скоро высмотрел вивуру, которая, свернувшись на перилах беседки, следила за ним бессмысленным холодным взглядом рептилии.
Ренилл с трудом удержался от бегства. Он полностью оправился от действия яда, но память об укусе была еще очень свежа.
А если она завтра поутру опять выйдет в сад? С огнежалами в башмачках и голодным гирао в голове?
Он заставил себя шагнуть вперед. Вивура взглядом проследила за его движением. Ренилл вскинул палку, услышал шипение, ударил, но палка опустилась на пустые перила. Ящерица успела взлететь и кружилась низко над его головой. Ренилл рывком развернулся, чтобы не упустить врага из виду, и серебряный сад покачнулся в глазах. Он ударил наугад, каким-то чудом попал. Легкое тельце упало на землю, извиваясь в агонии. Второй удар прикончил гадину.
Ренилл подкинул неподвижный трупик носком башмака. Мертва, можно не сомневаться. Он поднял ящерку за кончик крыла и выкинул из сада. Пусть вивури сами хоронят своих любимчиков. Теперь в саду нечего опасаться ни ей, ни ему.
Ренилл пребывая в этой спокойной уверенности до утра, когда, поднявшись вместе с солнцем, увидел новую ящерицу, повисшую на решетке окна и уставившуюся на него. Сперва ему пришло в голову, что убитая им ночью тварь ожила. Но красные полоски на морде маленького дракона выдали различия. Новый гость. Убей этого, и следующего недолго ждать. У вивури их, должно быть, хватает. Вот и совершай после этого рыцарские подвиги!
Через час гочанна снова показалась в саду, беспокойно расхаживая среди зарослей. Ящерица, не замечая ее, висела на окне.
Ренилл заметил, что девушка гуляет босиком. Она показалась ему сейчас особенно очаровательной, босая, с заплетенными в одну толстую косу волосами. Ренилл не отрывал от нее глаз, пока гочанна не вернулась в комнату.
Чуть позже они встретились за завтраком, после чего девушка устроила для него экскурсию по-дивному, разрушающемуся западному флигелю. Коридоры были пусты, если не считать нескольких довольно зловонных представителей животного мира. Они беззаботно прогуливались, не опасаясь, что их заметят, а Ренилл упивался древними, покрытыми налетом плесени чудесами дворца. Потом они посетили комнату игр, где еще сохранились резные головоломки и сложные механические игрушки, за которыми женщины коротали время между визитами своего повелителя. Здесь они сразились в старинную настольную игру ришмиш  и оторвались от нее только через два часа, закончив поединок с ничейным счетом. Затем вернулись в комнату гочанны обедать.
Они говорили без конца, обо всем на свете, и только одной темы не коснулись ни разу. Джатонди молчала о Святыне Ширардира с ее слышащим замком, и Ренилл тоже не заговаривал об этом. Но она не забыла. Он иногда замечал, как она хмурится и замолкает посредине фразы, погруженная во внутренний спор. Тогда Ренилл почти слышал, как работает ее острый ум.
В свое время она примет решение. Как ни странно, Ренилл ждал совершенно спокойно. Эту ночь он проспал на свежевыстиранном матрасе в относительно чистом чуланчике, и в его сновидение ни разу не вторгался Аон-отец. Он спал спокойно, проспал долго и проснулся, чтобы провести день так же, как предыдущий. И как следующий.
Постепенно установился обычный распорядок. Совместные трапезы, развлечения, беседы и работа, размышления каждого в одиночестве и сон в разных комнатах. Все выходило естественно и легко, если бы не голубые искры в ее глазах, не мерцание света на золотистой коже, если бы не музыка ее голоса, если бы не желание коснуться ее.
Он понимал, что поддавшись этому желанию, погубит все.
Но может быть, она ждала от него попытки…
С женщинами никогда не угадаешь. Они так непостоянны, так капризны. Они сбивают с толку. Конечно, не все. Перед ним на мгновенье возникло лицо Собхи. Нечестно чесать всех под одну гребенку, но удержаться трудно, учитывая его жизненный опыт. Он навидался обманов, глупости, ребяческого стремления подчинять. Наверняка есть и другие, но кто?
Эта девушка? 
Сейчас не время об этом думать. Лучше бы ему выкинуть из головы все мысли о насквозь Лучезарной гочанне Джатонди, да только она уже успела подцепить его на крючок. Нравится — не нравится, а никуда от этого не денешься.
Сознает ли она, что делает? По виду не скажешь, но не могла же она не замечать, что с ним происходит. Сам виноват, не надо было впускать ее в душу.
Как же она умудрилась пробраться туда? Что в ней такого особенного — в лице, в голосе, в фигуре? Он не мог, как ни старался, припомнить, как и когда она это сделала, что бы «это» ни было. А ведь он не новичок, и в наблюдательности ему не откажешь: должно быть, она очень искусна. Если, конечно, Ренилл не выдумывает. Может быть, она ничего и не делала, а просто была собой — изящной, красивой, умной — а «это» существовало только в его воображении, возникло из его собственной души? — Не только. Наверняка.
Может, это загадка и разрешится со временем, но пока его душевный покой был нарушен.

Джатонди сама не знала, когда приняла решение. За долгие дни упоительной праздности возможность постепенно вырастала в ней в вероятность и превращалась в уверенность. Однажды утром она проснулась и поняла, что процесс завершен. Это открытие встревожило ее, тем более, что девушка не могла разобраться в себе. Хотелось верить, что ее решение покоится на твердом основании логики и моральных принципов, но честность подсказывала, что существует и другая, менее возвышенная причина — невольный отклик на привлекательность Гостя.
Она была о себе лучшего мнения. Существовали ведь разумные доводы в пользу необходимости посетить Святыню. Чаумелль ясно изложил их, и спорить с ним трудно. Она еще раз перебрала в памяти его доводы и нашла их вескими. В конце концов, она приняла решение, потому что оно казалось ей единственно правильным. Приходилось признать, что и любопытство подстегивало, подбивая разузнать побольше о природе самих Богов — чувство, возможно, несколько вульгарное, но ничего недостойного в нем нет. И совершенно не при чем тут то обстоятельства, что впервые за долгие годы она испытала теплое чувство товарищества. Не при чем его голос, улыбка, высокая худощавая фигура и ее невольный отклик на чувство, которое она иногда ловила в его взгляде, когда он думал, что она не видит. Все это не при чем.
С другой стороны, она в самом деле достойна презрения, достойна всех обидных слов, сказанных матерью, и еще худших.
В конце концов, это смешно. Разве она не гочанна, не наследница высокого, хоть и пустого титула Ксандуниссы? (А может быть, уже нет? Быть может, мать лишила ее наследства?) А Чаумелль не принадлежит к Лучезарным, не кандерулезец, даже не авескиец. Хотя он и не совсем вонарец, не чистокровный, во всяком случае, но тем нелепее его положение. Он, в сущности, просто иностранный шпион и беглец, который норовит использовать ее в своих целях.
Но его цели — по крайней мере в том, что касается ВайПрадхов — совпадают с ее целями, ради осуществления которых она осмелилась навлечь на себя гнев гочаллы, рискуя потерять мать.
Что бы сказала гочалла, узнав о решении своей изгнанной дочери?
Страшно подумать. Между ними все было бы кончено. Навсегда. Только бы она не узнала.
А этот заместитель второго секретаря? О нем тоже лучше не думать, не отвлекаться на пустяки. Он скоро уйдет, и она забудет о нем в ту же минуту, как он повернется спиной к УудПраю. И этот взгляд, который, казалось бы, так много говорит, он, верно, бросал на многих женщин.
Она мало знала мужчин. В ширинской академии, где получали образование дочери богатых вонарцев, все профессора были скучными и дряхлыми старичками. После возвращения в Авескию она почти ни с кем не встречалась. Вспоминая разговоры более опытных одноклассниц и истории, вычитанные из книг, она приходила к выводу, что мужчины эгоистичны и безжалостны, и верить им нельзя. Бесспорно, существуют исключения, но считать таким исключением Чаумелля — опасная глупость.
Воспоминания о проведенных с ним днях со временем выветрятся из памяти… рано или поздно.
Времени будет достаточно. Многие годы. Здесь, в запустении прославленного УудПрая, наедине с гневной матерью и немым Паро. Времени хватит.
Да она никак жалеет себя! Лекарство от этого одно — действовать. И без того немало времени потрачено на размышления. Само предприятие, при том, как хорошо Джатонди знала распорядок дня гочаллы, казалось почти простым. Каждый день незадолго до полудня Ксандунисса принимала ванну в ониксовом бассейне ванной комнаты больших покоев, и проводила там не менее получаса. Паро в это время неизменно удалялся в сад, где занимался прополкой и поливал физалии, которые составляли львиную долю стола правительницы. Спальня оставалась пустой — большая спальня, где хранились драгоценности, дневник, письма, документы и памятные для гочаллы сувениры.
Сейчас время как раз подходило к полудню.
Джатонди не дала себе больше ни минуты на размышления. Стоит задуматься, и здравый смысл победит решимость, потому что дело, на которое она решилась, было воистину мерзким. До сих пор она не допускала мысли, что способна унизиться до такого.
Джатонди вышла из спальни взволнованной торопливой походкой. Коридоры пусты, как всегда. Ей никто не встретился. Через несколько минут она уже стояла перед дверью в покои матери. Негромко постучала и выждала с минуту. Ответа не было. Паро, как она и ожидала, ушел.
Глубоко вздохнув, Джатонди открыла дверь. Не заперта, разумеется. Гочалле и в голову не придет, что кто-то из смертных посмеет проникнуть к ней без приглашения. Джатонди пронзило чувство вины. Сердце бешено стучало. Не раз за последние три года ей приходилось набираться смелости, чтобы перешагнуть этот порог, но никогда это не было так трудно, как в этот раз.
Она стояла в вестибюле, стены которого были расписаны десятью тысячами павлиньих перьев, и каждое блестело золотыми нитями, каждое переливалось бирюзой, лазуритом и малахитом. Слева резная золоченая дверь, похожая цветом на все те же павлиньи перья, преграждала вход в залу для аудиенций гочаллы. Справа, за такой же, дверью скрывалась маленькая приемная. Прямо впереди, за золотой аркой, открывался узкий голубой зал, откуда вели двери в комнаты и комнатки покоев правителя. Гочанна пробежала сквозь арку по голубому залу прямо к двери опочивальни матери. Дверь была распахнута, комната пуста. Девушка скользнула внутрь и остановилась, оглядываясь. Комната матери — тихая, тайная, святая святых…
Джатонди застыла на месте. Ей сюда входить не полагалось, мать всегда настрого запрещала. Если поймают здесь, ее ждет наказание…
Она чувствовала себя непослушным ребенком. Но нет, она уже не ребенок — взрослая воровка. Подлая шпионка, орудие вонарцев, их творение и жалкая подражательница.
Изменница.
По крайней мере, в глазах гочаллы.
Но гочалла ошибается. Джатонди вскинула голову. Мать не права, а она всего лишь подчиняется необходимости, и нечего заниматься самобичеванием.
В глаза ей бросилась накрытая золотым покрывалом постель. Древние занавеси, за столетия выцветшие почти добела. Драгоценные ковры, вытертые до основы. Великолепная мебель, изъеденная жучком. Пышный куст лурулеанни в большом алебастровом горшке. Мать до смешного дорожила этим растением и никому не позволяла касаться его. Неподвижные опахала над головой. Неподвижный воздух, сохранивший едва уловимый аромат материнских духов, горьковато-пронзительный запах горных трав. Неосязаемое и неуловимое присутствие гочаллы. Ее мыслей. Ее надежд и обид. Не время думать о них. Ящики и дверца шкафа, заподлицо вмурованного в стену. Столики, светильники, подушки. Золоченый секретер — редкая уступка западному стилю.
Джатонди шагнула к секретеру. Ящики не заперты. Наскоро обыскав их, она обнаружила пачку старых писем, перевязанных полинявшей ленточкой, счетные книги, бумагу, перья, чернила, список приглашенных гостей тридцатилетней давности и миниатюрный портрет отца на пластинке слоновой кости, крошечную костяную шкатулку с двумя прядками волос: черной и серебристой, и наконец, в среднем ящике — дневник гочаллы Ксандуниссы, переплетенный в черную кожу с золотым тиснением.
Джатонди нерешительно взяла дневник в руки. Конечно, никаких замков: гочалла не может представить, что в ее доме найдется человек, столь низкий… столь подлый… который опустится до того, чтобы…
Ее рука дрогнула и сама потянулась положить дневник на место. Джатонди сдержала порыв. Она не собирается вынюхивать чужие тайны. Только перелистает тетрадь в поисках коротких строк стихотворного пароля-ключа. Она твердо придерживалась этого решения, пока в глаза ей не бросилось собственное имя. Невольно задержав взгляд, она начала читать. Твердый и понятный почерк матери. Совсем недавняя запись:
Проходят дни, а гочанна Джатонди упорствует и не желает просить ни материнского благословения, ни снисхождения повелительницы. Ее бунт граничит с изменой и заслуживает пожизненного изгнания, но слабость мешает мне произнести приговор. Ее непокорство и постыдное безразличие к судьбе Кандерула наполнило скорбью мое сердце. В ней — чистая кровь, ее Сияние не замутнено. Не понимаю, откуда проникло в нее зло. Но так мягко и полно любви материнское сердце, что признаюсь, я простила бы ее, простила бы и не упрекнула ни словом — если бы только она признала свое заблуждение. Пусть падет на колени, пообещает быть послушной  — и я снова обниму ее. Но ее сердце из камня, она не думает ни обо мне, ни о Кандеруле, и здесь, в одиночестве, в тишине своей кельи я проливаю горькие слезы над ее падением… 
Гочанна захлопнула тетрадь. Ее ожег стыд, словно, подсматривая в замочную скважину, она увидела мать голой. Листок, заложенный между страницами, выпорхнул и приземлился на пол. Девушка подобрала его и прочла ровные короткие строки:

Ключ к Замку 
Сторож верный и надежный,
охраняй в Святыню дверь.
Древних знаний ты не выдай,
вору хитрому не верь.
Ты от всякого пришельца
Нашу тайну сохрани,
лишь по слову моему
дверь послушно отвори.

Детский стишок. Считалочка. Веселым человеком был Ширардир или кто-то из его преемников. Джатонди быстро запомнила звонкую песенку, вложила листок обратно в дневник, положила тетрадь обратно в ящик и ушла.
Вернувшись в западное крыло, она не нашла Чаумелля. Сейчас ей было не до поисков и не до размышлений, куда он мог запропаститься. Пробежав по коридору к купальне, Джатонди заперлась там, наполнила ванну водой, разделась и долго отмывалась щеткой и ароматным мылом. Она растерла кожу докрасна, и все равно не чувствовала себя чистой.

«…и кощунственный вонарец во Чаумелль нашел убежище в сстенах УудПрая, куда мы не можем посследовать за ним. Здессь он убил ещще одну из наших крылатых сесстер, и весе же гочалла не изгнала его из ссвоего дома. Мы ожидаем за сстенами дворца. Рано или поздно неверный покажетсся…»
Странно шипящий голос вивури умолк. Из-под темного капюшона зеленоватым блеском светились глаза.
Безмолвным жестом КриНаид-сын отпустил говорившего. Жрец-убийца с поклоном попятился к выходу, не сводя взгляда со своего повелителя, пока их не разделила закрывшаяся дверь.
Не бывает у людей такого блеска в глазах — но ведь в нем течет немало крови верхнего плана. В ДжиПайндру такое — не редкость, но теперь каждый обладатель этой крови драгоценен. Вивури — Безымянный, как и все они — нес в своем теле материю Ирруле. Потомок божественного отца-Аона, родич КриНаида — он мог принести Отцу щедрую жертву.
…И тем возвыситься до лучезарного покоя в окончательном единении с бесконечным. 
Кровь верхнего мира, пища Аона. Крошечные частицы ее были разбросаны по всему храму, как золотая россыпь, слишком скудная для разработки. Но теперь, в час великой нужды, каждая крупица ее драгоценна. Вклад вивури, пусть скромный, будет принят с радостью.
А весть, принесенная им… Вот и ответ Лучезарной Ксандуниссы на призыв ВайПрадхов. Ответ, не высказанный вслух, но от того не менее красноречивый. Правительница Кандерула укрывает вонарского лазутчика. Решение гочаллы ясно без слов. Она не дочь Отца, не сестра Сынам. Она связала свою участь с чужеземцами, чье назойливое присутствие в Кандеруле стало нестерпимым. Наконец настало время Авескии очиститься, долгожданное время, но возжечь очистительное пламя может только Отец, а Отец пока… занят другим.
Не в себе. 
Рассеян.
Без памяти. 
Презирает мелочные заботы смертных. Холоден. Безразличен.
Впал в старческое слабоумие. 
Непознаваем, непостижим. Его великий разум недоступен пониманию существа Исподнего мира.
Безумен. Потерян безвозвратно. 
Всякая мысль об этом — святотатство. От такого есть верное средство. КриНаид-сын снял маску и застыл в неподвижности. Он изгнал из своего разума все мысли, открыв его свету сознания Аона. Подобное состояние полной открытости всегда означало мольбу, призыв. Опустошив свой разум, он впускал в себя Отца.
Но на сей раз отклика не было. КриНаид ждал напрасно. Минуты шли, а молчание оставалось молчанием. Пальцы Первого жреца — длинные сияющие щупальца — потянулись к величайшему из талисманов Ирруле, усыпавших его одеяние. Обычно возлюбленный Первенец, любимый сын Отца, не нуждался в искусственной поддержке. Но мир изменился. Несомненно, мощь Сияющего мира поможет восстановить разорванную связь.
Он позвал: и вслух, и молча. Его ум пребывал в полной готовности, и в нем загорелся знакомый внутренний свет. Он послал свой разум, усиленный высшим светом, на поиски, но во всем мире ответом ему была лишь пустота. Никого. Пустыня, мертвая, как отчаяние.
Впервые зов его остался без ответа — впервые. Словно Отец умер — но это невозможно.
Быть может, он спит. Или вернулся обратно, в родное ему Сияние, покинув Исподний мир навсегда. Покинув своего первенца одного во мраке нижнего уровня.
Не может быть! Отец всего лишь уснул. Он проснется, снова став Собой, и будет голоден и готов к Обновлению.
Конечно же, он скоро проснется.
Талисманы на плаще первого жреца то наливались светом, то тускнели — знак нарушенной сосредоточенности или сильной страсти. Но КриНаид-сын, наследник Сияния, не знал страстей. Просто глубоко в его душе зародился странный холод. Он не знал, что это означает. Быть может, что-то в нем превращалось в камень.

9

Ренилл стоял в своей комнате-чулане, уставившись сквозь решетку в глаза вивуры. Полосатая мордочка неподвижно застывшей на железном переплете ящерицы была обращена к нему. И так уже не один день. Ни она, ни человек ничем не проявляли враждебных намерений, но перемирие не могло длиться вечно.
Было далеко за полдень. По заведенному распорядку, Джатонди уже должна бы пригласить его к столу. Рениллу хотелось пойти поискать девушку, но он не решался.
В дверь постучали. Язычок вивуры на миг показался из пасти. Голос гочанны:
— Ренилл, вы здесь?
До сих пор она ни разу не назвала его по имени. Он поспешно отворил дверь.
Ее волосы оказались влажными, а кожа блестела, словно она только что вышла из ванны. Стояла неподвижно, с серьезным лицом, но казалось, воздух вокруг нее потрескивал, как перед грозой. Ренилл уже знал, что она скажет.
— Я это сделала. Добыла ключ.
Ему почему-то захотелось попросить прощения. Вместо этого Ренилл спросил:
— И когда вы решились? — Сама не знаю. Сделала  — только что. «Сделала» — значит, обыскала вещи матери, и ей было ненавистно и вспоминать, и отвечать на его вопросы.
— Я понимаю, это было нелегко… — неловко и жалко пробормотал Ренилл.
— Напротив, совсем просто. Все было открыто, не заперто, ведь она даже не подозревала… ей в голову не могло прийти…
Ему хотелось крепко обнять девушку. Сопротивляясь этому порыву, он попросил:
— Тогда скажите мне пароль и объясните, как попасть к Святыне, и я больше не стану беспокоить вас.
— Сказать? Объяснить? Зачем? Уж не думаете ли вы отправиться туда в одиночку?
— Я не ожидал от вас дальнейшей помощи. Вы и без того сделали для меня так много…
— Вы ошиблись в своих ожиданиях. Полагаете, сделав то, что от меня требовалось, я покорно исчезну?
— Ничего подобного! Вы не поняли…
— Нет, это вы  не поняли. Вы думали, меня можно использовать и забыть? Не так просто, Чаумелль.
— Никогда ничего подобного не думал. Просто мне казалось, что вы не хотите участвовать во всем этом.
— Я опозорила себя, приняв такое решение, — не слушая, продолжала Джатонди, — и за это я хочу получить плату. Знаниями, пониманием природы богов — или слонов, если речь идет о слонах. После того, что я сделала, имею на это право. И не надейтесь отделаться от меня, заместитель второго секретаря.
— Я и не думал отде…
— Потому что, если вас не устраивает мое общество, можете повыть на луну, умоляя ее подсказать пароль. Вам без меня не обойтись, а я в вас не нуждаюсь. Между прочим, я и сама могу побывать в Святыне, когда мне вздумается, и без вас…
— Гочанна, я хотел только оберечь вас…
— Нет, вы хотели оберечь себя  от сложностей! Надеялись добиться своего подешевле. Вы ведь вонарец, а все вонарцы…
Джатонди, я думаю, хватит!
— Ну и не думай так больше! И не смей кричать, хватит с меня матушки…
— Представляю себе.
— Ничего ты не представляешь, да и не в этом дело.
— В чем же тогда дело?
— Для меня — в одном, для тебя — совершенно в другом, — Джатонди понизила голос. — Просто мне кажется, что я не смогу жить, если не найду оправдания своему поступку, доказав, что цель его была достойной. Услуга вонарцам мне такой целью не кажется. А вот понимание — может быть. Так что я сама должна узнать, что думал Ширардир о богах.
— Понимаю. — Ренилл видел, что ее не переубедить. Разве она не права? Приходилось признать, что в ее упреках была доля истины. Ренилл недооценил ее решимость, да и ее проницательность. Этой ошибки лучше не повторять.
— Так когда же мы отправимся в Святыню? Этой ночью?
— К чему ждать? Полдень давно прошел. Гочалла сейчас отдыхает. Она всегда ложится вздремнуть в это время. Паро, если закончил работу в саду, должно быть, тоже спит. Нас никто не увидит.
Ренилл заподозрил, что девушка опасается, как бы промедление не охладило ее порывов. Как ни велика была ее тяга к знанию, все это дело, тайное и воровское, внушало ей отвращение. Да он и сам хотел покончить с ним поскорее.
А что дальше? Возвращаться в ЗуЛайсу, пешком, безоружным, мимо поджидающих жрецов-убийц? Может, Джатонди раздобудет ему хоть какое-нибудь оружие?
Он уйдет из УудПрая, и они никогда больше не увидятся.
Сейчас не время об этом думать.
— Что ж, идем, — вслух согласился он, и вслед за девушкой отправился в путешествие по бесконечным, загаженным дворцовым переходам. Наконец они оказались перед тяжелыми бронзовыми воротами, некогда служившими наружной дверью старого дворца, обросшего с тех пор бесчисленными пристройками и флигелями. Архитектура старинной части здания превосходила в тонкости, изяществе и обветшавшей пышности более новые постройки. Залы купались в золотистом сиянии. Огромные окна с хрустально-прозрачными стеклами были бы достойны удивления даже в современном здании, а во времена Ширардира были почти чудом.
Ряд таких окон, разделенных лишь узкими простенками и занимающих всю стену от пола до потолка, превращали зал, через который им пришлось пройти, в некое подобие оранжереи. Тяжелые шторы, когда-то защищавшие комнату от ярких лучей вечернего солнца, давно сгнили, и свет заливал стены. Здесь стояла тяжелая жара. За мутными стеклами высоких окон Ренилл увидел ровные грядки физалиса — полезную и обыденную замену редким кустарникам, встарь окаймлявшим стены дворца. В тени одного из кустов, закрыв лицо шляпой, разлегся великан-слуга гочаллы.
— Спит, — шепнула Джатонди.
Если она ошибается, все равно уже ничего не поделаешь. 
Пока они проходили по длинному залу, Ренилл не сводил глаз с Паро, но великан ни разу не шевельнулся.
Зал огромных окон остался позади, и теперь гочанна вела его вниз по винтовой лестнице с почерневшими от времени серебряными перилами. Рениллу припомнилась другая достойная проводница — Чара, уводившая его во чрево ДжиПайндру. В животе что-то екнуло, и он прислушался, не захлопают ли где кожистые крылья, но услышал только стук двух пар башмаков о мраморные ступени да тихое жужжание вездесущей мошкары. Внизу по-прежнему спертый воздух был прохладнее. Они оказались в узком подземном переходе, тускло освещенном сочившимся сквозь вделанные в потолок золоченые решетки светом. В конце коротко-то коридора виднелась единственная дверь, запертая причудливым устройством.
Помесь засова и странного музыкального инструмента, с полированными блестящими колками, порожками и клавишами из слоновой кости, а вместо замочной скважины был предусмотрен медный раструб. Джатонди опустилась на колени и, приблизив губы к раструбу, начала:
— Сторож верный и надежный…
Она отчетливо выговорила восемь по-детски простых строк, и в механизме что-то повернулось. Замигали цветные огни, послышался быстрый перезвон, и слышащий замок открылся.
Увлекательное зрелище. Правда, ту же работу без лишних затей отлично мог выполнить простой замок с шифром. Но надо признать, это был загадочный механизм. Ренилл совершенно не представлял, как он работает. Одно ясно: изобретатель владел знаниями, которые многие сочли бы волшебством. Быть может, именно такого впечатления и добивался Ширардир.
Дверь оказалась удивительно тяжелой, словно не дверь, а крепостные ворота. Ренилл с трудом открыл ее, налегая всем телом. За дверью было темно.
— Как я не сообразила, что здесь не будет окон? — досадливо нахмурилась Джатонди.
— Внутри наверняка найдутся свечи.
Ренилл протянул девушке руку. Она приняла ее без колебаний, и они вместе вошли в Святыню. Дверь осталась широко распахнутой, пропуская слабый луч света из коридора.
Воздух в святыне Ширардира оказался неподвижным, но достаточно свежим. Наверняка где-то скрывались вентиляционные шахты, но разглядеть их Ренилл не сумел. Он вообще мало что видел, как пристально ни всматривался в темноту. Стены терялись в тени, но чувствовалось, что помещение это довольно просторное. Незнакомый запах — не сырой плесени и не помета. В комнате было чисто, стало быть, гочалла еще наведывается сюда. Зачем? Прислушавшись, Ренилл уловил частые удары сердца своей спутницы — и больше ничего, ни звука. Он оглянулся. Глаза, похоже, привыкли к темноте, потому что прямоугольник двери казался ярче, а рядом с ним на невысокой подставке он различил изогнутый канделябр.
Осторожно высвободив руку, Ренилл подошел к подставке. Рядом с канделябром лежал коробок спичек. Он чиркнул спичкой, поднес огонек к фитилям трех свечей, и тьма отступила.
Святыня Ширардира оказалась огромным залом, куда больше, чем представлялось Рениллу, и даже свет трех свечей не достигал его дальних пределов. Потолок тоже терялся во мраке. Чем-то это огромное помещение напомнило ему другой зал, такой же огромный и неуютный — зал Собрания, где бог (да бог ли?) Аон являл себя во всей своей голодной мощи. Сходство было несомненным.
Вполне возможно, что Аон или кто-то из его сородичей навещал этот зал.
Ренилл попытался окинуть его взглядом. Он увидел расщелину, пересекающую пол, узкий мост через нее, полки вдоль стен, уставленные великим множеством самых странных предметов: длинные ряды свитков, табличек и толстых фолиантов, шеренги причудливых стеклянных сосудов с таинственными жидкостями, сложные механизмы, костяные статуэтки. Лужицы невысыхающей воды, клочья тумана, окаменевшие заклинания, сушеная слизь и древние перегонные аппараты, прозрачные эфирные пузыри и многое, многое другое.
Как ни удивительно было содержимое полок, не это привлекло внимание Ренилла. С канделябром в руках он вышел на середину зала и встал над расщелиной у начала черного моста. Теперь свет достиг задней стены Святыни Ширардира и осветил каменную арку, за которой лежал непроглядный мрак.
Он нашел в себе силы перейти через мост, хотя здравый смысл в голос предостерегал против каждого шага. Ренилл оглянулся на девушку, не отстававшую от него, задумался, чувствует ли она то же, что и он. Если так, лицо ее оставалось непроницаемым. На ведущих к арке ступенях виднелись непонятные Рениллу знаки, но площадка перед входом в темноту сияла темным блеском полированного камня. Ни один луч не проникал во тьму за аркой.
Еще несколько шагов, и Ренилл стоял перед первой резной ступенью, высоко подняв канделябр. Впереди зияла дыра. Черное ничто. Тьма, вставшая перед ними, не отступала перед светом.
Конечно, можно просто подойти к арке и пройти через нее.
Нельзя.
Ренилл снова взглянул на Джатонди. Девушка встретила его взгляд.
— Записи, — твердо сказала она, и голос ее прорезал безмолвие.
Они вернулись к полкам. Пальцы Джатонди легко пробежали по кожаным фолиантам и остановились на глубоко вытесненном округлом знаке на корешке одного из самых древних и толстых томов.
— Печать Ширардира, — сказала она. — Это его собственная рукопись.
Она сняла книгу с полки и открыла. Ренилл поднял канделябр, осветив страницу, испещренную мелкими паучками букв, записями, списками и формулами, рисунками и таблицами…
В которых он не понимал ни знака. А Джатонди? Она здесь выросла, с детства дышала этим воздухом. Пусть и без обучения, в ней может проявиться чутье к подобным делам, колдовской нюх…
Колдовской? Что за глупости!
Вовсе не глупости. Надо же как-то называть нечто существующее, но трудно постижимое. 
Он взглянул в освещенное огоньками свечей лицо девушки. Она склонилась над страницей, нахмурившись и поджав губы, спокойная и внимательная. Ренилл запретил себе листать страницы в поисках более вразумительного отрывка. Она не нуждается в советах, явно видит что-то, невидимое для него, или но крайней мере улавливает. Для нее эта зловещая абракадабра хоть отчасти понятна, и остается только надеяться…
Его рассуждения были прерваны. Пламя свечей колыхнулось от резкого порыва ветра.
Оглянувшись, Ренилл успел заметить в дверях могучую фигуру. В следующее мгновенье дверь со стуком захлопнулась. Рука, сжимавшая канделябр, дрогнула, огоньки покачнулись, и тени на стенах задрожали.
Джатонди выронила книгу, метнулась к двери и что было сил потянула ее на себя. Тщетно. Дверь не поддавалась. Заперта.
— Паро! Открой! — Джатонди яростно забарабанила по толстым доскам. — Открой, Паро!
Ответа не было. Гочанна, тяжело дыша, отступила назад.
— Я не существую, — пробормотала она.
— Это ничего, — сказал Ренилл.
Джатонди подняла голову и, поняв его мысль, кивнула. Натянутым, как струна, голосом отчетливо и громко выговорила строки пароля. Ничего не изменилось. Дверь осталась запертой. Она повторила, еще громче.
Бесполезно. Либо Паро вместо слышащего замка использовал что-то более обыденное, либо, скорее, голос гочанны просто не проникал сквозь тяжелую дверь. Она попыталась еще раз, надрывая горло, и Ренилл кричал вместе с ней, но замок оставался глух к их стараниям.
Похоронены заживо.  Ренилл прикинул, надолго ли хватит свеч. Навалится тьма, смертельный голод, а еще прежде жажда…
Нет. Век варварства миновал. Такие наказания остались в далеком прошлом.
Да? 
— Что будет делать Паро? — Ренилл не был уверен, что ему хочется услышать ответ.
— Пойдет к матери. — Джатонди в последний раз безнадежно дернула дверь. — Приведет ее прямо сюда.
— И что тогда?
— Видел когда-нибудь вблизи извержение вулкана?
— Близко — нет. Может, сумеем ее убедить?
— Может, и сумеем, когда она успокоится настолько, что услышит нас. Со временем. А может, и нет.
— Прости, что я втянул тебя в это дело, гочанна.
— Я сама втянулась. И хватит об этом. Если мы собираемся просмотреть записи Ширардира, надо торопиться. Другой возможности у нас уже не будет.
— Хладнокровная же ты девушка.
— Продукт первоклассного вонарского воспитания.
— Тут не только воспитание.
— У нас мало времени. — Джатонди старалась не встречаться с ним взглядом.
— Ты что-нибудь понимаешь в его книге?
— Кое-что. — Она нахмурилась. — Там что-то о неустойчивости атмосферы, о некой слабине, в которой может возникать… отверстие… проход… По словам Ширардира, такая неустойчивость существует здесь, именно здесь.  Под «атмосферой» он понимает не обычный воздух или какой-то газ, а скорее…
— Потом расскажешь.
Джатонди кивнула. Вернулась к упавшему на пол фолианту, подняла его и погрузилась в чтение. Ренилл поставил свечи, взял с полки другой том, перелистал… Значки, таблицы, числа… Невнятица. Он вернул книгу на место, хотел попытать счастье со следующей, но тут Джатонди заговорила срывающимся шепотом:
— Вот тут… целая страница… о том, как установить связь. Если это правда, можно беседовать с… с теми, кто там, за проходом.
Ренилл взглянул на открытую страницу. Его глазам знаки не говорили ничего.
— Ты сама могла бы это сделать? — спросил он. — Поговорить с…
— С богами?
— Если это боги, в чем я сомневаюсь.
— Думаю, я могла бы все это запомнить, но нужно время. Сразу понятно, что нужно обладать мысленной сосредоточенностью, которую…
Ее прервал звук открывающейся двери. В Святыню Ширардира вошла гочалла Ксандунисса. Она, как видно, одевалась второпях, черное одеяние было накинуто наискось, из прически выбивались колечки непокорных волос, веки припухли. Должно быть, ее только что разбудили. За ней шел Паро со светильником в руках.
— Лучезарная… — аккуратно отложив фолиант, Джатонди склонилась в церемониальном поклоне, выпрямилась и взглянула в лицо матери.
Ренилл тоже поклонился. Гочалла не замечала его. Ее черные глаза встретились с глазами дочери.
— Значит, это правда… — Голос гочаллы звучал сдавленно, видно, она с трудом сдерживала чувства. — До этой минуты я не могла поверить. Но это правда.
— Я проникла сюда, не заручившись согласием гочаллы, не могу отрицать.
— Вот как? И чего еще ты не можешь отрицать, гочанна? Но нет, я не должна называть тебя так, ты больше не достойна этой чести. Ты ведь не можешь отрицать, что прокралась в мою опочивальню и выкрала Ключ к Замку? Ибо как еще могла ты узнать его? Ты не можешь отрицать, что стала простой воровкой? Скажи, что это не так!
— Не могу, — невыразительно повторила Джатонди.
— Можешь ли ты отрицать, что рылась в моих шкафах, что нашла мой дневник и читала его — похитив тайны моего сердца, осквернив саму мою душу? Можешь ли ты отрицать, что предала доверие, попрала всякое достоинство?
— Не могу.
— Можешь ли ты отрицать,, что открыла высшую тайну Святыни Ширардира чужеземцу, вонарцу, нашему врагу?
— Нет.
— Можешь ли ты отрицать, что дала приют и помогала соглядатаю с запада? — Исполненный презрения взгляд гочаллы на миг метнулся к лицу Ренилла, впервые показав, что она заметила его присутствие.
— Нет.
— И какова же твоя награда за предательство, ты, Безымянная? Надеюсь, ты продала тайну Авескии за хорошую цену? Чем тебе заплатили?
— Знанием, — бесстрастно отвечала Джатонди. — Я стремилась понять.
— Что?
— Богов, их природу.
— Понимаю. Жажда просвещения, и ничего более.
— Лучезарная, я хотела…
— Но если в самом деле такова была твоя цель, — с той же противоестественной холодностью продолжала Ксандунисса, — то, может быть, ты объяснить, зачем здесь этот иноземец? Ты могла бы прийти сюда одна. К чему брать с собой прихвостня во Трунира? Или ты скажешь, что он способствовал твоему просвещению?
— Этот человек, — спокойно возразила Джатонди, — проник в тайны ДжиПайндру. Он своими глазами видел ритуал Обновления и то существо, которое мы называем Аоном.
— И ты этому веришь!
— Гочалла, это правда, — вмешался Ренилл, — и то, что я видел…
— Ты этому веришь, — повторила Ксандунисса, словно не слыша его голоса.
— Верю, — ответила ей Джатонди, — потому что он рассказал то, о чем не мог знать, не будь его слова правдивы. И еще я верю, потому что уважаю этого человека. Он был любезен, великодушен и добр в тот день, когда мы встретились в ЗуЛайсе. Ты сама признала это, гочалла. Ты отказываешься от своих слов?
— Я со стыдом вспоминаю, как обманулась тогда. Теперь глаза мои открылись, но слишком поздно.
— Выслушай его, гочалла. Ты не останешься равнодушной, как не осталась и я.
— Как и ты… А. — Ксандунисса помолчала, размышляя. — Кажется, я начинаю понимать. Теперь все становится куда яснее.
— Выслушай рассказ мастера во Чаумелля, и ты поймешь…
— Быть может, я пойму, как низко пала та, которая когда-то звалась гочанной. — Выдержка начала изменять Ксандуниссе. Она часто дышала, у уголков губ залегли морщинки. — Она предала свой народ и семью из любви, как она заявляет, к знаниям. А может быть, просто ради любви? Этот соглядатай, эта тварь… ты приютила его здесь во дворце или непосредственно в собственной спальне?
— Что хочет сказать гочалла? — даже в тусклом свете лампы заметно было, как побледнела Джатонди.
— Он хорош собой, красноречив. Он явился к тебе, словно переодетый принц из старых легенд. Все это так романтично, так увлекательно… а жизнь в УудПрае скучна для молодой девушки, не так ли?
— Ты же не думаешь…
— Что та, которой я дала жизнь, стала вонарской шлюхой? Их безмозглой куклой, игрушкой, да и доносчицей заодно? Ты права, смириться с глупостью труднее даже, чем с низостью.
— Гочалла, вы несправедливы к своей дочери, — перебил Ренилл. Она оказала гостеприимство и выказала доброту к несчастному чужеземцу, но никогда ни в малейшей…
— Молчи, — приказала гочалла, не потрудившись даже взглянуть на него. — Я не давала тебе позволения говорить.
— Тем не менее, я должен заверить…
— Придержи свой язык, или я прикажу Паро заставить тебя повиноваться мне. — Она по-прежнему не сводила взгляда с лица дочери.
Ренилл обернулся к слуге. Встретив его изучающий взгляд, великан выразительно положил руку на рукоять старинного дуэльного пистолета, торчавшую из складок зуфура.
Паро сумеет заткнуть ему рот. Ренилл покорился неизбежности. Вряд ли его дерзкое вмешательство поможет гочанне.
— Гочалла, я признала правоту твоих обвинений, но последнее из них несправедливо. — Сказала Джатонди, гордо выпрямившись. — Мастер во Чаумелль оказал мне все уважение…
— … какого ты заслуживаешь. Не сомневаюсь в том.
— Он не позволил себе ни вольностей, ни… сомнительных намеков…
— И я должна тебе верить?
— Я никогда не лгала тебе.
— Да, ты всего лишь обокрала меня. Обманула, утаила правду и поступила наперекор моей воле. А в остальном ты пряма, как солнечный луч.
— Я раскаиваюсь и стыжусь себя. Но, Лучезарная, все это было сделано ради достойной цели. Ты сама поймешь, когда услышишь, что узнал мастер во Чаумелль в ДжиПайндру.
— Я не стану слушать россказней вонарца.
— Тогда выслушай меня. В глубинах ДжиПайндру существо, называемое Аон, зачинает потомство в телах смертных женщин. Прежде естественного срока младенцев вырывают из материнских лон, и Аон пожирает их. То, что он нуждается в такой нище, говорит о многом. Такой голод едва ли приличен совершенной, самодовлеющей природе божества.
— Страшные сказки неграмотных нянек. Этот человек одурачил тебя.
— Это правда, гочалла, — настаивал Ренилл. — Я видел своими глазами.
— Паро! — Ксандунисса сделала повелительный жест. Слуга достал пистолет и прицелился. — Если он еще раз заговорит без позволения, застрели его.
— Мать, не…
— Никогда не называй меня так! —  самообладание гочаллы иссякло, она сорвалась на крик. — У тебя нет матери! 
— Прости, Лучезарная. — Губы Джатонди задрожали Она помолчала, собираясь с силами, и закончила: — Возможно, Аон, хотя и обладает могуществом, недостоин имени бога.
— Ты кощунствуешь, берегись!
— Именно в намерении узнать природу тех, кого мы называем богами, и пришла я в святыню Ширардира. И я привела с собой мастера во Чаумелля, потому что он совершил отважное деяние и заслужил право на знание.
— Право! Ты — его послушное орудие, а он лжив насквозь!
— Не думаю. И в свете того, что он мне рассказал, я считаю нашим долгом узнать истину. Если и вправду мы поклоняемся фальшивому божеству, пора исправить заблуждение и положить конец власти Аона-отца. Помощь друзей нашего рода, меньших богов, даст нам необходимую силу. Гочалла обладает властью призвать их. Не прибегнет ли она к ней, чтобы освободить свой народ от жестокого культа? Разве она не хочет знать правду?
— Она уже знает. — Казалось, какой-то ком в горле мешает гочалле говорить. Ее голос стал хриплым, а грудь тяжело вздымалась. — Она знает, что несчастная, которую она когда-то любила как дочь, потеряна, навеки потеряна для достоинства и чести. Она знает, что очаровательное дитя, на которое она возлагала столько надежд, мертво, и на его месте я вижу зловонные мерзкие останки. Гочанны Джатонди больше нет. Осталась вороватая шлюха, продавшая тайну своей страны за случайное объятие западного шпиона-полукровки. И эта падшая женщина готова продать весь мир за любовь? Что-то она скажет через полгода?
— Гочалла, умоляю, поверь мне. Я не сказала ничего, кроме правды.
— Ты забыла, что значит — правда.
— Если бы ты только выслушала Ренилла…
— Ах, он уже «Ренилл»? Какая милая фамильярность.
— Только выслушай его…
— Молчи! Ни слова больше. Я слышала достаточно. Теперь слушай ты, и пусть слушает твой соблазнитель. — Не бойтесь скуки — я буду говорить кратко. Не нужно много слов, чтобы объяснить, что вашей розовой идиллии пришел конец. Будьте благодарны, что мы живем не в древние, суровые времена, когда я приказала бы предать этого человека мучительной смерти. Нo мы больше не хозяева в своей стране, и даже гочалла должна повиноваться закону чужеземцев. И потому, как ни сложно мне сдержать свой гнев, он уйдет невредимым. Я всего лишь изгоняю его из УудПрая. И пусть он возблагодарит богов за свое спасение. Что до тебя, Безымянная, я еще не решила твою судьбу. Пока я не приму решения, ты останешься в своих прежних покоях. Они станут твоей тюрьмой. Отправляйся туда. Паро проводит чужеземца к воротам. Попрощайся с ним, если хочешь, потому что больше ты его не увидишь.
— Ты не можешь выгнать мастера во Чаумелля из дворца, — сказала Джатонди.
Мать в изумлении взглянула на нее.
— Он пришел во дворец, преследуемый вивури с их смертоносными крылатыми ящерицами, — продолжала девушка. — Изгнать его безоружным значит предать смерти прямо перед воротами УудПрая.
— Это зрелище доставит мне огромное удовольствие, — заметила гочалла.
— Лучезарная, это равносильно убийству.
— Я сказала, что не причиню ему вреда. Если он станет добычей других охотников, это не моих рук дело.
— Не подобает гочалле прибегать к уловкам. Если ее решение привело человека к смерти, эта смерть на ее совести, и она это знает.
— Возможно ли, чтобы грязная подстилка поучала меня? Этот обломок добродетели смеет меня упрекать? Не проявила ли я умеренности, выдержки и мягкосердечия? Но всякому терпению приходит конец!
— Гочалла не нуждается в поучениях. Совесть подскажет ей, как поступить.
— Берегись, чтобы ее совесть не потребовала заставить тебя вместе с ней наблюдать из окна за изгнанием вонарца.
— Он не уйдет безоружным. Честь гочаллы не позволит ей запятнать чистоту УудПрая.
— О чем идет речь?
— Мастер во Чаумелль много дней был принят во дворце как гость.
— Не я принимала его. А ты… твои гости — твоя забота.
— Верно. Но кто бы ни пригласил его, он был гостем под этой крышей. Это событие вплетено в ткань истории УудПрая. Его не вычеркнуть оттуда. И если гость погибнет по воле обитателей дворца, УудПрай будет запятнан навеки.
Ксандунисса молчала.
— УудПрай разрушается, — добавила Джатонди, — но его душа оставалась чистой — по сей день.
— Змея, ты пользуешься моей любовью к дворцу, чтобы добиться своего!
— Я всего лишь привлекаю внимание гочаллы к истинной сути дела.
— Я бы возненавидела тебя, будь ты достойна моей ненависти, — превозмогая себя, гочалла согласилась, — Вонарец может взять с собой нож.
Ренилл и на то не смел надеяться, но Джатонди этого показалось мало.
— Не годится. Он не сумеет защититься от Сынов Аона и их ящериц одним ножом.
— Он должен считать величайшим счастьем и это.
— Этого мало. Ты могла бы на время отдать ему пистолет Паро. А еще лучше, пусть Паро отвезет его в город на фози.
— Ты смеешь предлагать… да есть ли предел твоей наглости? Как могла я думать, будто знаю тебя? Передо мной незнакомка!
— Чистота УудПрая…
— Не говори о ней больше, она ничего для тебя не значит! Слушай же меня. Чем отдать ему оружие Паро или заставлять Паро служить ему, я бы бросила его в озеро вечного огня, и тебя вместе с ним. Пусть берет или не берет нож, как пожелает, но ничего больше он не получит.
А ведь есть еще кое-что.  Ренилл молча достал из кармана подарок Зилура.
При виде ажурного пузыря Ксандунисса поражение выдохнула:
— Украден!
— Нет, Лучезарная, талисман принадлежит ему по праву, но владелец не знает, как использовать его. Не может ли этот талисман защитить носителя? Я спрашиваю дочь богов, обладающую знанием, скрытым от других. — Видя, что мать молчит, Джатонди добавила: — Таким образом гочалле не придется отдавать ничего, что принадлежит УудПраю. Она пожалует чужеземца словами, и только.
— И только? 
— Она сохранит чистоту дворца малой ценой. После долгого молчания гочалла протянула руку.
— Дай мне взглянуть, — приказала она.
Ренилл с трудом заставил себя расстаться с талисманом. Этой женщине ничего не стоит растоптать вещицу ногой. Правда, при таких обстоятельствах это мало что изменит. Ренилл повиновался.
Ксандунисса рассматривала талисман.
— Редкость, — заметила она.
Это он знал и без гочаллы.
Как же им пользоваться?  Вслух он не произнес ни слова. Паро готов был разнести ему голову при первом слоге.
— Это отражатель, — продолжала Ксандунисса. На минуту удивление вытеснило гнев, и лицо гочаллы помолодело. — Я всего один раз видела подобное. При правильном использовании он отражает мысль и внимание, направленные против носителя, обращая на источник, или направляя туда, куда пожелает владелец.
При правильном использовании? 
— Научи его, — попросила гочанна. — Это разрешит все затруднения. Ты ничего не потеряешь, ведь поделиться с ним этими знаниями мог бы и любой бродячий мутизи.
Гочалла застыла, молча, с неподвижным взглядом. Прошла целая вечность прежде, чем она повернулась к Рениллу.
— Я пыталась, — холодно сообщила она, — найти путь, который привел бы к твоей гибели, не запятнав чистоты УудПрая. Однако решение ускользает от меня. Я оказалась в ловушке. Твоя любовница, хоть и обделена истинной мудростью, коварно обратила против меня мою же любовь, сохранив тем твою недостойную жизнь.
Ренилл глубоко вздохнул, заметил, как напрягся палец Паро, лежащий на курке, и прикусил язык.
— Я не поступлюсь честью своего дома, — продолжала Ксандунисса. — Ты получишь от меня знание, и амулет останется при тебе.
Он встретился с гочаллой взглядом и заметил на ее губах слабую кривую усмешку.
— Не дерзай приносить благодарность, — посоветовала она. — Я сделаю это, однако, в то же самое время, как вслух стану наставлять тебя, в душе я буду молить богов, чтобы тайна, вырванная у меня этой Безымянной, не послужила тебе во спасение. Если боги ответят на мой призыв, сила покинет тебя в час нужды, и слуги Сынов упьются твоей кровью. Об этом я буду молить богов.
Честная сделка, —  подумал про себя Ренилл. — Только научи, а там молись, кому хочешь. 
Гочалла исполнила обещание. Очень ясно и, без сомнения, точно она рассказала, как пробуждать силу талисмана. Секрет заключался в мысленной сосредоточенности, достигавшейся с помощью слов и созерцания внутреннего огня, что высвобождался подобно взрыву и привлекал некую силу извне, смутно знакомую силу.
Чуждую, но знакомую. Так подсказывало Рениллу какое-то внутреннее чувство.
Теперь он знал, что надо делать. Кто бы мог подумать, что это так просто и под силу каждому. Под силу — да, но все-таки не так уж и просто. Рениллу казалось, что голова готова расколоться от напряжения.
Зато он овладел тайной мысленного зеркального щита.
И уже сейчас мог хоть отчасти прикрыться им. Поупражнявшись, можно добиться больших успехов.
— А теперь убери его из дворца, — распорядилась гочалла. — Не желаю больше смотреть на него.
Широкая ладонь Паро легла на плечо Ренилла.
— Ему нужно дать воду и хоть немного еды, — осмелилась заметить Джатонди.
— Он получил жизнь. Довольно и этого.
— Хотя бы широкую шляпу…
— Хватит. Оставь меня.
Ренилл взглянул в глаза Джатонди, и слова вырвались у него раньше, чем он успел осознать, что говорит:
— Пойдем со мной.
Ее глаза распахнулись, быть может, просто от удивления.
Палец Паро дрогнул, но он промедлил, и его госпожа вскинула руку.
— Не стреляй, — приказала гочалла, — но избавь мой взгляд от вида этой западной бестии. Убери его. — Она обернулась к дочери. — А ты оставайся на месте. Я вижу по глазам, чего желает твоя душа, но ты останешься. Довольно и того позора, который ты уже навлекла на касту Лучезарных. Большего не будет. Сделай хоть шаг за этим мужчиной, и я забуду о чистоте УудПрая и прикажу Паро стрелять. Поверь мне.
Джатонди стояла неподвижно, пока слуга уводил Ренилла из зала.
Тот не сопротивлялся. Немой был в два раза тяжелее него, а ствол пистолета больно давил под ребро. Талисман Ирруле, способный отвлечь враждебное внимание, лежал в кармане. Пока дотянешься, Паро вполне успеет сломать руку. Да и что толку. Паро протащил его по переходам и галереям, через прихожую, просторную, как бальный зал, и выкинул на широкие ступени дворца. Поволок дальше, между рядами мертвого кустарника к кованым железным воротам, по-прежнему бессмысленно запертым. Только здесь немой выпустил его, проводив могучим толчком в спину. Ренилл обошел ворота и оглянулся. Слуга гочаллы стоял посреди садовой дорожки с пистолетом в руке.
С помощью талисмана его, возможно, удалось бы обойти.
А зачем? Он только усугубит и без того нелегкое положение несчастной гочанны. Что дернуло его предложить девушке уйти с ним? Чистое безумие. Мать только взбесилась еще сильней, а девушка ни за что бы не согласилась.
А если бы согласилась?
Глупости!
А если бы согласилась? Если бы стояла сейчас рядом с ним, и он бы повел ее в город? Что тогда?
В голове строились бредовые воздушные замки. Пора забыть о глупостях. Как правильно заметила Ксандунисса, конец розовой идиллии. Скорее всего, он никогда больше не увидит гочанну Джатонди. А если им и случится встретиться, она с презрением отвернется от него после тех бед, которые он навлек на девушку.
Нет смысла ждать. Кажется, ты надеешься еще хоть раз взглянуть на нее?  В городе во Трунир ждет вестей. Только моим вестям он никогда не поверит. 
Паро все стоял, не сводя с него взгляда. Ренилл повернулся спиной ко дворцу и зашагал по дороге к ЗуЛайсе.
В блеклом небе высоко стояло солнце. Желтое марево затянуло горизонт, а раскаленный ветер гнал по дороге облака горячей пыли. Оторвав кожу тонкой рубахи, Ренилл обвязал лицо. Шляпа была бы кстати, но он обойдется и так. К счастью, с утра он попил вволю. Еще лучше, что успел полностью оправиться от укуса вивуры. В голове порядок и зрение ясное. Ренилл был здоров, бодр и готов к предстоящему путешествию.
Он легко прошел первую часть пути. Ненадолго остановился у развалин водопоя недалеко от взгорья — всего десять минут отдыха в тени. После этого прошел без остановки до самого Пирамахби. Здесь напился вдоволь у сломанного насоса и смыл пыль с лица и шеи. Четверть часа передышки в тени пустынных руин, и он готов отправиться дальше.
Смутное воспоминание о прошлом привале в этих развалинах — всего несколько дней назад, но время, проведенное в У уд П рае, необыкновенно растянулось в памяти. Тогда он проспал здесь полдня — и руины не были пустынны. А теперь?
Он прислушался, не вставая с места. Вокруг тишина. Ни голоса, ни звука шагов, ни шороха, ни гудения мошкары и птичьих криков. Ни шелеста кожистых крыльев, ни змеиного шипенья. Он один. Так думал Ренилл, пока его взгляд не упал на каминную решетку, на которой повисла крошечная крылатая тень. Должно быть, вивура следила за ним уже не одну минуту. Почему же она не нападает? Хозяин-жрец не отдал приказа? Может, и так.
Ренилл подавил порыв вскочить на ноги. Пока он осторожно извлекал из кармана амулет Зилура, бессмысленные рубиновые глаза ящерицы следили за его рукой. Он сидел очень тихо, собирая разум и волю, чтобы установить связь с силой, истекающей из талисмана Ирруле, и затем, как учила гочалла, направить всю силу на поддержание этой связи. Мысленно попробовав связующую нить, он счел ее достаточно прочной и напряг волю. Шар слабо засветился, и Ренилл вздрогнул от изумления. Любой мутизи делает то же самое, чтобы заработать несколько грошей. Но нищие волшебники редко понимают силу талисманов, которыми владеют, не то они не были бы нищими.
Ренилл же знал, как воспользоваться зеркалом мыслей. Теперь он уловил узкий направленный луч внимания вивуры и отбросил его от себя, направив в окно кухни. Красные глаза повернулись вслед лучу. Когда Ренилл поднялся и вышел из кухни, вивура даже не шевельнулась.
Неизвестно, сколько продлится действие амулета. Вероятно, только пока светится талисман в его руках. Несколько мгновений? Минуты?
Он выбрался из развалин счастливый, торжествующий, но взмокший, как после тяжелой работы. Постоял немного, глядя назад и дожидаясь, пока выровняется дыхание. Холмы уже затянуло дымкой, и лиловый купол УудПрая почти терялся в ней. Равнину застилали бурые облака. Ему померещилась вдали темная фигура, но тут же скрылась в тумане.
Талисман потускнел. Ренилл спрятал его в карман и пошел прочь от Пирамахби.
К тому времени, когда он добрался до окраины ЗуЛайсы, солнце спустилось к самому горизонту. Ренилл остановился напиться у знакомого колодца в пустующем доме.
Он шел по городу, и город обступал его. Дома вырастали все выше и теснились все плотней, толпа пешеходов густела, громче становился уличный шум. Ветер, горячий, словно из печи, приносил запахи дыма и тесного человеческого жилья.
ЗуЛайса всегда оживала в сумерках, но сегодня вечером улицы казались оживленнее, а горожане враждебнее, чем обычно. Тут и там слышались крики, перебранки, споры. И что-то еще. Ренилл не сразу понял, в чем дело. Уштры. Они виднелись повсюду, нацарапанные мелом на домах и повозках. Множество непоколебимо покорных горожан нацепили бронзовые треножники на одежду в самых видных местах. Уштра всегда почиталась в Авескии, но в последние годы Сыны практически присвоили все права на древний знак.
Гам и суматоха усилились: толпа расступилась, пропуская орущую процессию. Десяток горожан, все при уштрах и при оружии. Они то ли завывали, то ли выпевали нечто, так нестройно, что Ренилл не cразу узнал Великий Гимн Аону. Судя по их неверной поступи и бешеной жестикуляции, верные были основательно пьяны — или пребывали в религиозном экстазе. Паренек в чистой белой куртке — видимо, чиновник или писец — не успел уступить дорогу, и верующие немедленно окружили его. Сперва казалось, фанатики забьют его насмерть, но они только потрясали дубинками и невнятно вопили во все горло. Через некоторое время смысл оглушительных требований стал ясен, и" белый от ужаса пленник упал на колени и запинаясь забормотал слова клятвы верности Истоку и Пределу. Удовлетворенные Сыны Аона оставили его в покое, но чиновник еще несколько минут оставался на коленях в пыли, Дрожа всем телом.
Ренилл пошел дальше. Всю дорогу он слышал громкие голоса проповедников, возносящиеся в откровенно разрушительных призывах. На каждой площади, на улицах и в переулках слышались голоса, призывающие верных очистить Авескию от Лишенных Касты с запада, священным именем Аона требующие огня и крови. ЗуЛайса отзывалась криками бешеного восторга, от которых по спине у Ренилла, наперекор жаре, ползли мурашки. Он благодарил случай, который привел его в город в сумерках, скрывших светлые волосы и лицо. Кроме него, на улицах не было видно ни единого вонарца.
Чем ближе он подходил к границе Малого Ширина, тем больше буйствовали фанатики Сынов. У самых Сумеречных Врат банда верных избивала палками продавца юкки, а толпа подбадривала их восторженными воплями, не обращая внимания на жалобные крики жертвы. Они обезумели, эти зулайсанцы. Все под властью Сынов, а Сыны — под властью Аона. Рениллу впервые пришло в голову, не был ли безумен и сам Аон.
Пройдя сквозь Врата в Малый Ширин, он увидел первого за этот вечер вонарца: офицера Второго Кандерулезского, который со взводом туземных солдат патрулировал западные кварталы. Присутствие военной силы явно охладило горячие головы. Здесь не было ни страстных проповедников Сынов, ни вооруженных отрядов фанатиков, ни буйствующей толпы. Почти нормальная жизнь. Ренилл остановился на бульваре Хавиллак, неподалеку от своего дома. Несколько дней назад здесь поджидали вивури, но теперь они, вероятно, ушли. А если нет, подарок Зилура поможет управиться и со жрецами, и с их ящерицами.
Можно принять ванну, поесть, выспаться в собственной постели и утром отправиться с докладом в резиденцию. Одеться, как положено приличному человеку с запада, сменить манеры на вонарские, и явиться с докладом, который наверняка сочтут ложью или бредом сумасшедшего…
Он с безопасного расстояния осмотрел дом. Не видно ни затаившихся жрецов, ни кружащих вивур. Из-за закрытых ставнями окон не пробивается ни единого лучика света. Дом выглядит пустым, но, разумеется, жильцы на месте. Просто стали осторожнее, да оно и понятно.
Смело подойдя к дому, Ренилл подергал дверь. Заперто. Ключ от парадной двери, должно быть, все еще там, где Ренилл оставил его несколько недель назад — в гостиной, во рту каменной богини Хрушиики. Но ведь еще рано, консьерж должен быть на посту. Ренилл постучал. Нет ответа. Постучал еще раз, громче. Ничего. Консьерж то ли отлучился, то ли упрям, то ли боится, то ли вовсе оглох…
Черный ход всегда был на замке. А привлекать внимание, крича под окнами или бросая камешки, Ренилл бы не рискнул.
Не будет утреннего доклада в резиденции. Придется отправляться туда сразу и надеяться, что повезет больше, чем в прошлый раз.
Уцелевшие дома на бульваре Халливак стояли плотно запертые, с закрытыми ставнями. Лишь кое-где просочившиеся лучи света выдавали присутствие затаившихся жильцов. На месте особняка второго секретаря во Долиера чернели обугленные развалины. Та же судьба постигла несколько соседних домов. На проспекте Республики толпа стала гуще, горячий воздух был пропитан враждебностью. Ближе к резиденции вслед Рениллу полетели насмешки и брань. А у ворот он увидел взвод Второго Кандерулезского, готовый к отпору.
Ренилл узнал одного из офицеров. Протолкавшись, он назвал себя, и солдаты позволили ему пройти. Когда свет ярких фонарей, горевших над воротами, упал на его русую голову, толпа разразилась криками.
Ворота за Рениллом закрылись, отрезав его от галдящей толпы. Он прошел через двор, полный солдат. Их было даже больше, чем он ожидал, и Ренилл недоумевал — откуда столько? Тут и там стояли самые разнообразные экипажи: несколько карет, фургоны и повозки с каким-то закрытым брезентом грузом. Чье это имущество?
Переднюю Ренилл миновал без происшествий. Часовые, узнав заместителя второго секретаря во Чаумелля даже под этими невообразимыми лохмотьями, пропустили его, ни о чем не расспрашивая.
И только на верхней площадке лестницы он столкнулся со строгим протоколом, требовавшим докладывать в первую очередь непосредственному начальнику, второму секретарю Шивоксу. Неприятно, но неизбежно.
К радости Ренилла, кабинет Шивокса был пуст, что избавляло его от необходимости иметь с ним дело.
Секретарь в приемной во Трунира оказался на месте. Да, уведомил Ренилла этот маленький человечек, протектор на месте, и в данный момент беседует с Шивоксом. Доложив о появлении во Чаумелля, он немедленно пригласил прибывшего в кабинет.
Протектор сидел за столом, а на стуле напротив него расположился Шивокс, как обычно, блиставший модным нарядом. Он недовольно покосился на запыленного, одетого в туземные лохмотья пришельца и эффектно поднял бровь.
— Никто не посмеет утверждать, — заметил второй секретарь, — что наш Чаумелль — бесцветная личность.
— Не пробовали пройтись сегодня но улицам в своих клетчатых брючках, Шивокс? — поинтересовался Ренилл. — Нет? Я так и думал.
— Вы правы. Я не могу надеяться, что желтомордая шваль примет меня за своего, как вас. Но между прочим, — второй секретарь поморщился, — если бы вы время от времени принимали ванну, это, конечно, не нарушило бы ваш маскарад?
— Этот вопрос интересует вас в первую очередь? Второй секретарь, разумеется, лучше знает, что в данный момент важнее всего.
— Хватит, — вмешался во Трунир. — Хватит. Мы довольно долго не видели вас, Чаумелль. И уже начинали опасаться, что Сыны скормили вас своему идолу.
— Почти.
— Садитесь и докладывайте.
— Прежде всего… — Ренилл завладел ближайшим свободным стулом, — со времени нашей последней встречи я побывал в Бевиаретте, в ДжиПайндру и в УудПрае.
— В УудПрае? Приятная прогулка. Наслаждались видами? — вставил Шивокс.
— Не сказал бы.
— Что же вы вынюхивали в УудПрае? Какое отношение имеет дворец к тому, что вам было поручено? Объяснитесь.
— Чуть позже.
— Сейчас же!
— Он будет докладывать так, как сочтет нужным, Шивокс, — сказал во Трунир.
— Ну, так пусть начинает быстрее.
Удивившись про себя, что так задело Шивокса, Ренилл начал рассказ. Настал час, которого он давно побаивался. Теперь ему предстоит развернуть свое неправдоподобное повествование и так или иначе убедить этих двоих в правдивости его слов, хотя бы отчасти. Ренилл коротко упомянул поездку вверх по реке, подробно описал свой наряд паломника, долгое испытание во дворе храма, последовавшее за ним приглашение в ДжиПайндру и нудную жизнь неофита. Все это они выслушали внимательно, без признаков недоверия. Оба заинтересовались, когда Ренилл перешел к рассказу о беременных девочках, о своей встрече с Чарой, о вылазке в зал Мудрости и своих находках. Когда он заговорил об Обновлении, они какое-то время жадно слушали, забыв обо всем.
Они не пропустили ни слова из описания Собрания, начала церемонии, появления предназначенных в жертву Блаженных Сосудов и Первого Жреца. Дальше Ренилл вел рассказ с большой осторожностью, подвергая цензуре, каждое свое слово и опуская самые невероятные подробности. Он рискнул описать КриНаида как «необычайно сильную личность, обладающую почти магнетической властью над своими последователями». Такое определение было приемлемо для слушателей, и Ренилл постарался не заострять на этом внимания.
Собственно гибели Блаженных Сосудов он не видел, потому что яркий свет заставил его зажмуриться в самый последний момент. Так что он честно признал, что не знает, каким способом умерщвлялись жертвы, а его подозрения не относились к делу. А вот в том, что касалось младенцев, истинность рассказа никак не могла сочетаться с правдоподобием. Ренилл мог только поскорее проскочить этот момент, сказав лишь, что тела новорожденных были «странно деформированы, в некоторых отношениях почти не напоминали человеческие», и что дети были «развить невероятно хорошо для недоношенных младенцев». Однако даже такая разбавленная и бледная версия правды вызвала в глазах слушателей холодок недоверия.
Как же рассказать им об огненной гибели младенцев и о той громаде, что поглотила их? А рассказать придется потому что самая суть его открытий в ДжиПайндру — столкновение с этим невероятным существом, неизвестной силой, исходящей из неведомых уровней реальности. Если не рассказывать об Аоне, то и вообще не стоит рассказывать.
Он как мог попытался объяснить увиденное с точки зрения здравого смысла. В описаниях придерживался самого бесстрастного тона и даже говорить старался ровным бесцветным голосом.
Бесполезно. С каждым его словам на лицах слушателей все отчетливее выражалось недоверие, и оно не исчезало, даже когда он перешел к собственному разоблачению Ренилл рассказал о бегстве из храма, преследовании вивури, кратко коснулся пребывания в убежище Безымянных похода в УудПрай, бесславного изгнания из дворца и возвращения в ЗуЛайсу.
Окончив рассказ, который длился не меньше часа, он облегчением замолчал. В горле пересохло. Оба слушателя тоже заговорили не сразу, и тишина нарушалась только яростными выкриками горожан, собравшихся на улиц вокруг резиденции.
Наконец во Трунир откашлялся.
— Потребуется некоторое время, чтобы разобраться в всем этом, — сказал он.
— В чем вы намерены разбираться, сэр? — пойнтере совался Ренилл.
— Нужно отделить факты от… гм… впечатлений.
— Вы в самом деле думаете, что в этот горячечный бред могли замешаться факты? — Шивокс недоверчиво покачал головой.
— Думаю, да, и весьма полезные. — Ответ во Трунира предупредил вспышку Ренилла. — Он, например, доказал, что в храме совершаются запрещенные законом обряды. По-видимому, приносятся человеческие жертвы. Следовательно, есть веские основания для" вторжения в храм частей Второго Кандерулезского. Он рассказал о несовершеннолетних туземках, принуждаемых к проституции. Еще одно вопиющее нарушение закона. Он установил, что некий КриНаид-сын существует, и дал основания для судебного разбирательства. Очень ценные сведения.
— Если они точны. А остальное?
— Легко объяснимо. Наркотические курения, сопровождающие проведение обряда, а впоследствии и действие яда вивуры. Кто сумел бы сохранить здравое восприятие действительности при таких условиях?
— Вот именно, — кивнул Шивокс. — И как прикажете слушателям отличить бред от истины, если это не под силу самому рассказчику?
— Сэр, я понимаю ваши сомнения, — игнорируя Шивокса, Ренилл обратился непосредственно к протектору. — И прошу вас отнестись к моему рассказу без предвзятости. Поверьте хоть в одно — в ДжиПайндру кроется некая сила, нам не известная. Эта сила реальна, обладает сознанием, и именно ее авескийцы именуют «Аон».
— Чаумелль, никто не сомневается в вашей честности. — Во Трунир неловко поежился. — Вы исполнили свой долг, рискуя жизнью, и мы отдаем вам должное. Несомненно, в храме вы стали свидетелем необычайного зрелища и описали его со всей доступной вам точностью, однако некоторые аспекты остаются неясными. Тут нет вашей вины. Учитывая недавно перенесенную вами болезнь, естественно ожидать некоторого замутнения сознания. Не сочтите за обиду, если я посоветую вам вернуться домой. Отдохните день-другой, подлечитесь. А тем временем обдумайте, что именно вы видели в ДжиПайндру. Когда ваша память прояснится — не раньше того — возвращайтесь и доложите еще раз.
— Протектор, я совершенно отчетливо представляю факты. — Ренилл с трудом сдерживался. — Я совершенно здоров. И, как ни благодарен я вам за заботу, но сегодня ночью мне домой не попасть — я уже пытался. Дверь заперта и дом, по-видимому, пуст.
— Как и многие другие. Все эти беспорядки, — кивнул во Трунир. — Поджоги и убийства. Второму Кандерулезскому более или менее удается поддерживать порядок в Малом Ширине, но они не могут успеть повсюду, так что несколько зданий сгорели. За последние недели в темных переулках найдено три или четыре изуродованных трупа вонарцев, и наши пугливые соотечественники отсылают жен и детей на родину. Суда не могут вместить всех желающих уехать. Сказать по правде, я их не осуждаю. Однако Малый Ширин пустеет, как кувшин с пробитым дном. Те, кто остался, в большинстве своем ищут убежища у нас, в резиденции. Поэтому немало домов на бульваре Хавиллак стоят пустые.
— А чьи это повозки во дворе?
— Отчасти — имущество горожан, остальное — беженцев из сельской местности. Там так же жарко, как в городе, и многие плантаторы с Золотой Мандиджуур обрушились на нас вместе с семьями, любимыми слугами, домашними животными и скарбом. Резиденция превращается в нечто среднее между гостиницей и складом, но и отказать им в пристанище невозможно. Кстати, ваши дядюшка и тетушка тоже здесь.
— Хорошо. Я советовал им покинуть Бевиаретту.
— Вы, конечно, захотите с ними поздороваться. Вероятно, они сейчас ужинают.
— В этих лохмотьях его не впустят в столовую для персонала, — заметил Шивокс. — Это переходит все границы.
— События последнего времени грозят убрать любые границы, — возразил Ренилл.
— Возможно, однако пока Шивокс прав, — поддержал второго секретаря во Трунир. — Придется вам где-то раздобыть приличную одежду, Чаумелль. Одолжите у кого-нибудь. И можете поспать в своем кабинете — он, кажется, еще свободен. Учитывая все обстоятельства, так, возможно, будет даже лучше.
Протектор замолчал, и снова стал слышен гул голосов с улицы, низкий и зловещий, как раскаты приближающейся грозы.

10

Щелкнул замок, и Джатонди обернулась к двери. Был уже вечер, но со времени ее изгнания из Святыни Ширардира, Паро ни разу не приносил еду до заката. Сейчас еще не время.
Дверь отворилась, и вошла гочалла. В своем обычном черном одеянии, которое было совсем ей не к лицу и еще сильнее подчеркивало бледность кожи. Темные круги под покрасневшими глазами говорили о бессонных ночах.
Джатонди исполнила привычный ритуал приветствия, но мать не ответила на него.
— Я обещала тебе, — начала она без предисловий, — сообщить, когда решу твою участь. Я размышляла долго, но, наконец, решила. Ты будешь отдана в жены гочаллону Дархала НирДхару. Этот брак поможет освобождению Кандерула от власти Вонара и усилит касты Лучезарных обоих царствующих домов. В то же время он разрешит твою болезненную личную проблему. Это во всех отношениях наилучшее решение. Надеюсь, ты удовлетворена. Если же нет, то меня это не касается. Теперь, когда решение принято, события будут развиваться быстрее, и я советую, тебе приготовиться к отъезду.
Джатонди, ничуть не удивленная таким поворотом дела, спокойно возразила:
— Гочалла, мы уже говорили на эту тему, и мое мнение тебе известно.
— Никто не собирается принимать во внимание твои капризы. Если твой супруг окажется снисходительнее к ним, это его дело. Однако советую остеречься. Гочаллон НирДхар не славится терпением.
— Да, он прославлен совсем другими чертами характера.
— Он, во всяком случае, хозяин в собственном доме. И сумеет положить конец твоим прихотям.
— Разумеется, у него богатый опыт, если судить по судьбе его прежних жен. Однако ему не придется исправлять мои недостатки, потому что я не буду его женой.
— Это не тебе решать.
— Прости, Сиятельная, но именно мне. По современному кодексу законов, установленному вонарцами для Кандерула, никого нельзя принуждать к браку.
— А воля матери и повелительницы для тебя уже ничего не значит?
— Очень много значит, и все же я не стану женой НирДхара. Никто не заставит меня пойти на это. Прошу прощения, но таков закон.
— Этот закон действителен в Кандеруле. К счастью, Дархал устоял перед западным вторжением. Там еще правит старинный обычай. Едва ты окажешься на земле Дархала, твоей рукой, а также и телом, и имуществом, будет распоряжаться опекающий тебя мужчина. Твоего согласия для этого не потребуется. Я уже написала гочаллону, сообщила о своем согласии на его предложения и официально препоручила ему свои родительские полномочия.
— Ему это мало поможет. Ноги моей не будет на земле Дархала.
— Ты окажешься там очень скоро. Я попросила гочаллона прислать за тобой отряд эскорта, и не думаю, что он станет тянуть с исполнением этой просьбы. А пока не прибудет эскорт, ты останешься под замком в этой комнате.
В первый раз за весь разговор Джатонди заметно дрогнула.
— Сиятельная, неужели ты пойдешь на это? Продашь меня в рабство чужеземцу? — взмолилась она.
— Глупая девчонка, кто говорит о рабстве? Я нашла тебе блестящую партию. Ты воссядешь на золотой подушке у подножия Рассветного Трона НирДхара…
— Пусть сам сидит на своих золотых подушках! Мне они не нужны. Умоляю тебя, мама…
— Не смей меня так называть!
— Прошу, не вынуждай меня.
— Неблагодарная, это больше, чем ты заслуживаешь. Если я о чем-либо и сожалею, то только о том, что всучу гочаллону, который рассчитывает получить руку Лучезарной гочанны Кандерула, дешевый и подпорченный товар. Молю бога, чтобы он не проиграл на этой сделке и сумел управиться с тобой лучше, чем это удавалось мне.
— Гочалла, если ты когда-то любила меня, если хоть искра этой любви осталась в твоей душе, услышь меня. Если ты не забыла дитя, которым я была…
— Память о нем свято храниться в моей душе. Но дитя умерло.
— Нет, если мать не обречет его на смерть и то, что хуже смерти. Мама — прости, но я назову тебя так, потому что ты — моя мать — неужто мое счастье и душевный покой ничего не значат для тебя?
— Больше, чем мои — для тебя. — Гочалла отвела взгляд. Ее каменная твердость, казалось, дала трещину. — Ты изменила мне и… очень обидела меня, но так и не попросила прощения, не пролила ни единой слезы…
— Сколько я их пролила!
— Не верю!
— Это так, и поверь, я глубоко, искренне сожалею, что причинила тебе боль. Я совсем не хотела ничего дурного, я не думала, что ты будешь так мучиться. Думала, ты даже не узнаешь. И теперь мне очень жаль, мне стыдно, и я готова на коленях умолять о прощении, если это тронет твое сердце. Лучезарная, примешь ли ты мое раскаяние и любовь?
— Если ты честна со мной…— Гочалла на мгновенье заколебалась, но тут же вспыхнула: — О, что ты за актриса когда тебе это выгодно. Сколько чувства, какая искренность — и все это ложь! Я слаба, а ты слишком хорошо научилась играть на моих слабостях. Но на этот раз ты не обманешь меня — я знаю, чего ты добиваешься!
— Ты имеешь право сердиться. Но неужели гнев заставит тебя пожертвовать моей свободой, здоровьем, самой жизнью?
— И всегда ты думаешь о себе, только о себе!
— Нет, я думаю и о тебе. Рано или поздно твой гнев остынет, и ты пожалеешь о том, что сделала. Но будет уже поздно, и ты проведешь остаток жизни в тщетных сожалениях. Умоляю тебя, мама, измени свое решение сейчас, пока еще есть время — хотя бы ради себя, если не ради меня.
— Ни слова больше! — Гочаллу трясло. Глубоко вздохнув, она застыла на мгновенье, овладевая собой, и продолжала уже спокойнее: — Твои жалобы и упреки обычны для мелочных людей. Речь идет не о твоих прихотях. Благо Кандерула превыше всего. Но о чем я говорю с тобой? Тебе не дано понять, что значит любовь к своей стране.
Джатонди с минуту молча смотрела на мать, затем заговорила совсем другим тоном:
— Хорошо, сиятельная, поговорим о Кандеруле, благо которого значит для тебя так много, что ты с нетерпением ждешь для него дархальских правителей. Поговорим о Кандеруле, которому не избежать перемен, тех или иных. Гочалла цепляется за старые обычаи, которые полагает непревзойденными, но она стремится к невозможному. Мир меняется. Старые обычаи ушли в прошлое, и их не вернуть. Время, когда наследственным правителям покорялись, не раздумывая, миновало.
— Не все еще забыли свой долг.
— Какой долг! Долг пресмыкаться перед гочаллой или перед божеством?
— В этом великая правда мира, основа нашего бытия. На что еще нам опереться! Что остается нам, если не это?
— Надежда на лучшее.
— Лживая надежда. Ты не только неверна, но еще и невежественна. Ты мелко мыслишь. То «лучшее», на которое ты надеешься, — мыльный пузырь. И на эти блестящие игрушки ты готова променять сокровище!
— Старые сокровища потеряли цену. Что не может приспособиться к изменяющемуся миру — гибнет, как гибнет на наших глазах УудПрай. Отец это понимал. Вспомни, отец настаивал, чтобы меня послали учиться в Вонар, потому что он понимал неизбежность перемен, и видел, что запад…
— Не смей говорить об отце, ты не имеешь права!
— …видел, что запад захватывает наш мир. Хороши они или плохи, новые идеи пускают корни, и для Кандерула уже нет возврата к прошлому. Боги больше не ходят среди нас. Они вернулись к себе. Правитель больше не божество среди смертных…
— Не слышу тебя!
— И тот, кто не склонится перед будущим, будет раздавлен.
Несколько мгновений длилось молчание. Джатонди не сводила глаз с лица матери, а та смотрела прямо в стену.
— Ты наконец показала мне, чего стоишь, — заговорила Ксандунисса, и голос ее был суше летних месяцев, но в глазах блестела влага. — Теперь я понимаю тебя. Ты сможешь обсудить свои блестящие современные идеи со своим новым повелителем, НирДхаром. Он, несомненно, будет благодарен тебе за поучения, и надеюсь, ты также получишь удовольствие от бесед с ним. Со мной тебе больше говорить не о чем. Я никогда больше не заговорю с тобой.
Гочалла вышла и заперла за собой дверь.

Сумерки. Последние яркие полосы заката померкли на небе. Паро принес ужин, зажег светильники и удалился. Глядя в окно, Джатонди механически отправляла в рот ложку за ложкой тушеных физалий. За окном темнело, в горячем мареве поблескивали звезды.
Ждать уже недолго, размышляла Джатонди. Скоро дожди начисто отмоют землю. Времени мало.
Еще сама не поняв, что у нее на уме, девушка начала собираться. Одежда, скромные украшения, гребешок, зубная щетка, пилочка для ногтей, несколько памятных вещиц были быстро уложены в легкий саквояж. Поверх всего — фляжка с водой из умывальника. Несколько хлебных корок, пара спелых фуршиб на обед — и саквояж полон, хоть и не тяжел.
Она оглядела себя. Решила: одежда подойдет. Скромное, не привлекающее внимания платье. На поясе простой полосатый зуфур. В его складках скрывается маленький кинжал и пара цинну — все ее деньги. А вот обувь… не годится. Она быстро сменила изящные туфельки на пару крепких сандалий, и можно было отправляться, однако Джатонди решила выждать, пока мать и Паро уснут. Слуга, к счастью, ложился рано. А мать, хотя и часто маялась бессонницей, с темнотой закрывала в спальне ставни…
Прошел час, ночная темнота сгустилась над садом, и хор мошкары звучал все громче. В душном воздухе чуть повеяло прохладой. Когда взошла луна, Джатонди сбросила легкий саквояж из окна своей комнатки на третьем этаже и спустилась следом по веревке, которую сплела из связанных простыней, покрывала и занавесок. Конец веревки футов на восемь не доставал до земли. Джатонди отпустила руки и спрыгнула, приземлившись на вскопанную грядку, не удержалась на ногах и рухнула на землю. Поднявшись, убедилась, что ничего не повредила, подняла саквояж и внимательно осмотрелась. Не считая освещенного окна ее спальни, окна УудПрая были темны. Никаких признаков жизни, кроме треска цикад. Перед ней расстилалась пыльная, бледная в лунном свете равнина, на краю которой горели огни ЗуЛайсы. Девушка бросила последний взгляд на дворец и, расправив плечи, пошла прочь.
Путь до города был долог и утомителен. Джатонди не привыкла к пешим прогулкам. Она не раз с тоской вспомнила о королевском фози, древнем, но по-прежнему величественном сооружении, в котором, благодаря рессорам и мягким подушкам, так приятно было путешествовать. Паро мог без остановки довезти фози до самого города за каких-нибудь три часа, даже в самую жаркую погоду. Пешком ей так скоро не добраться, зато сейчас не придется жариться на безжалостном солнцепеке.
Саквояж мешал двигаться, и все же девушка шагала довольно проворно. У Пирамахби она остановилась напиться, но в зловеще темневшие под луной руины заходить не стала. Задерживаться здесь тоже не хотелось.
Луна уже садилась, когда она добралась до окраин ЗуЛайсы. Стояла глубокая ночь, и хотя городская жизнь не прекращалась круглые сутки, обычно в такое время на улицах бывало тихо. Но только не сегодня.
Огни, шум толпы и оживление нарастали по мере того, как девушка приближалась к центру людского улья. Шум, громкий гомон, недовольство, выплескивавшееся в горьких жалобах и упреках. Все против вонарцев, заметила девушка. Проповедники Сынов призывают к бунту именем Аона. Джатонди ожидала появления солдат Второго Кандерулезского, готовых подавить беспорядки среди местного населения, как они уже проделывали это не раз. Но теперь толпы были слишком велики и враждебны. Джатонди быстро поняла, что фанатиков уже не сдержать силой — это не привычные беспорядки.
В такую ночь вонарская резиденция, конечно, окажется крепко заперта и под надежной охраной. Наверняка, подумала Джатонди, у, ворот ее задержат. Однако если назвать себя, то должны впустить. А во Трунир, когда услышит что заставило ее просить убежища, не откажет в помощи.
Джатонди старалась не думать о том, встретит ли в резиденции Ренилла. Вообще-то, он там работает. Наверняка рано или поздно они столкнутся. Он, может быть, смутится при встрече с ней. Она свое дело сделала, о чем с ней еще говорить?
Но ведь он звал ее уйти с ним. Возможно, он говорил не всерьез. Тогда зачем вообще было говорить? Он ничего не выигрывал, наоборот, рисковал получить пулю в лоб.
А если бы не Паро со своим пистолетом, приняла бы она тогда его предложение? Тогда, когда угроза ненавистного брака еще не выгнала ее из УудПрая? Пошла бы она за вонарцем по доброй воле? Быть может. 
А теперь? Если бы он снова позвал ее? Это вряд ли.  А если все-таки? Что ей ответить? Этот вопрос так занимал Джатонди, что она почти не замечала дороги. Между тем толпа вблизи Сумеречных Врат стала гуще, а шум громче. Люди подзадоривали друг друга и страсти разгорались. Особенно раздражал толпу вид стоявших у Врат солдат в серо-коричневой форме. Джатонди же в задумчивости не заметила, что острый взгляд из толпы выхватил золотой венчик — знак касты Лучезарных — свисавший с ее зуфура; не видела, как те же глаза скользнули к ее лицу, сощурились, узнав; как обменялись знаками затесавшиеся в толпу недовольных молчаливые люди в темных плащах…
Джатонди и не подозревала, что за ней следят. Она не Думала об опасности, пока та не настигла ее, но было уже поздно. Когда она проходила мимо темного провала переулка, оттуда высунулась рука и затащила девушку в темноту. Саквояж выпал у нее из рук, Джатонди вскрикнула, но другая рука тут же зажала ей рот. Новые руки вцепилась в ее плечи и одежду с пугающей силой, и, как ни билась пленница, ей не удавалось стряхнуть их. Кто-то высокий и крепкий обхватил ее сзади, зажимая одной рукой рот и нос, перекрывая крик и дыхание. Девушка почувствовала, что ее отрывают от земли. Лицо уткнулось в грубую ткань. Крикнуть она не могла, и ничего не видела.
Отбиваться локтями не получалось: обе руки были крепко прижаты к бокам, но ногами она лягалась что было силы, пока не почувствовала, что второй враг схватил ее за лодыжки. Теперь ей оставалось только глупо и бесполезно извиваться, и столь же тщетно пытаться вздохнуть. Легкие разрывались, и под веками вспыхнул фейерверк искр. Потом красные огни в глазах померкли, и девушка соскользнула в беспамятство, где из всех эмоций оставалось одно лишь изумление. Разве она не Лучезарная из касты жрецов и правителей, разве особа ее не священна? Какой авескиец низшей касты осмелится поднять на нее руку? Невозможно представить! Изумление было последним, что она унесла с собой в пустоту.

Мир возвращался постепенно: ощущение твердой поверхности и теплого воздуха, боль. В мыслях полная неразбериха. Первым из чувств вернулся страх.
Джатонди открыла глаза. Голова болела, в горле жгло. Щека прижималась к какой-то твердой поверхности, не теплой и не холодной. Шпильки где-то потерялись, и волосы разметались вокруг длинными иссиня-черными прядями. Окружающую ее обстановку удалось разглядеть не сразу. С глазами что-то было не так: видно, она их повредила. Взметнулся страх, но быстро отступил, когда она разглядела над собой свисающий на цепочках зеленоватый шар. В нем шевелились светящиеся, мерцающие точки.
Хидри, вот откуда этот неверный свет. Этот вид освещения почти забыт после прихода вонарцев с их современными керосиновыми лампами и поразительными газовыми фонарями. Здесь, однако, еще сохранились старинные обычаи.
Только вот где это — здесь?
Никогда в жизни не бывала Джатонди в таких комнатах: стены, пол, потолок — все из странного переливчатого вещества. Стекло? Фарфор? Камень? Словно застывшая вода темного моря, отражающая в неподвижной глади мерцающие зеленые звезды. Она видела в этих крошечных волнах и собственное отражение. Мириады крошечных отражений, каждое чуть искажено, так что представление о реальности быстро терялось, если разглядывать их слишком долго. Гочанна моргнула, и крошечные лица сотен маленьких Джатонди моргнули вместе с ней, каждое чуть по-своему, каждое неуловимо чужое.
Голова кружилась, но взгляду негде было отдохнуть. Оставалось только опустить веки, отгораживаясь от безумия, и только после этого вернулась ясность мысли. В голове вертелись тысячи вопросов.
Кто посмел коснуться враждебной рукой Лучезарной? Люди запада, пренебрегавшие кастами, не задумались бы. Однако Джатонди смутно понимала, что ее похитители — не иноземцы. Другие Лучезарные, из жрецов или правителей? Из всех авескийцев только они могли решиться на подобное.
Жрецы.
Теперь она поняла, где находится. Конечно же, они унесли ее в ДжиПайндру. Больше некуда. Но что задумали Сыны? Всего несколько дней назад они писали гочалле Ксандуниссе, предлагая ей союз. Матери не нравилась эта мысль, но она пока не дала решительного отказа. Насколько было известно Сынам, она еще могла согласиться. А в этом случае нападение на единственную наследницу гочаллы кажется бессмысленным. Если, конечно, появление в УудПрае вонарского шпиона не сочли безмолвным ответом гочаллы. Сынам неоткуда было знать, что мать не принимала у себя вонарца и даже не знала о нем. Они должны были счесть, что правительница склонилась на сторону запада. Какая горькая насмешка!
Итак, если Сыны Аона оказались во власти подобного заблуждения, похищение легко объяснить. Шантаж или месть — а может быть, и то, и другое. Им не приходит в голову, что Ксандунисса только обрадуется: ее избавили от непокорной дочери! В сущности, ВайПрадхи оказали матери услугу.
Джатонди начала задыхаться, боль в висках и в горле усилилась. Не время давать волю чувствам. Нужно подумать. Вероятно, ей не грозит непосредственная опасность: они наверняка попытаются торговаться с гочаллой прежде, чем решатся причинить малейший вред ее дочери — но часы уже идут.
Можно ли их убедить? Договориться с ними? Может, они поймут, что их добыча не представляет больше ценности? Отпустят ли ее, поняв, что держать в плену бывшую гочанну бесполезно, а убийство ничего им не даст? Возможно, но такой разговор нужно вести с кем-то, облеченным властью, а когда представится такая возможность?.. Однако рано или поздно дверь откроется, и кто-то войдет…
Дверь? Где она? 
Глаза Джатонди распахнулись сами собой. Снова дрожащий, мигающий свет и мириады крошечных лиц. Отовсюду на нее смотрела она сама, отраженная в бесчисленных кривых зеркалах, но нигде ничего похожего на дверь или проход. Ни одного шва на поверхности морской глади. Отсюда нет выхода…
Смешно. Просто необычная архитектура, вот и все. Она пробежала глазами по переливчатым стенам. Двери не видно. Отлично. Значит, она невидима. Чего нельзя увидеть, можно нащупать. Но о том, чтобы встать и начать ощупывать стены, пока нечего и думать: слишком кружится голова, слишком шумит в ушах, да и дверь все равно наверняка заперта. Нужно немного отдохнуть. Джатонди осталась сидеть, забившись в угол, прижимаясь спиной к неровной твердой стене. Множество лиц насмешливо уставились на нее со всех сторон, но на этот раз девушка не отвернулась от них, потому что ей показалось, будто маленькие губы шевелятся, хотя она точно знала, что ее рот плотно закрыт. И звучали слова, слова, которых она  не произносила, если только разум не отказывал ей.
Избранная возлюблена Аоном-отцом, она — его сокровище и Невеста Его. Она супруга Бесконечности, Матерь Вечности, предпочтенная Им из всех смертных. Здесь будет она Восславлена и познает Сияние, кое есть разум Отца. Его сила преобразит ее, в Его божественности обретет она полноту, ибо она — Сосуд, исполненный вечным Светом Его. 
Слова лились и лились, но Джатонди не понимала их смысла, и ее захлестывал ужас. Девушке понадобилось несколько секунд, чтобы овладеть собой. Пришлось снова закрыть глаза, потому что зрелище бессчетных искаженных рожиц, уставившихся на нее отовсюду, мешало рассуждать здраво.
Закрыв глаза, она сумела сосредоточиться на шепчущих голосах — мужских голосах (или не мужских?). Конечно, это Сыны Аона, это их свистящий шепот. Назойливые, вездесущие голоса не смолкали. Возможно, безумная проповедь должна была утешить и успокоить пленницу, но на Джатонди она оказала обратное действие. Очень скоро девушка не могла больше их слушать. Она закрыла руками уши. Стало легче, но все-таки звук проникал и через плотно прижатые ладони. Джатонди постаралась отстраниться от тихого шепота, думая о другом. Знай она пути Дворца Света, могла бы послать свой разум в полет сквозь время и пространство. Но девушке приходилось полагаться только на врожденное умение сосредотачиваться.
Думать о положении, в котором она оказалась, не хотелось. Вместо этого Джатонди стала обдумывать, что скажет, когда наконец встретится с похитителями лицом к лицу. Она представляла себе разные повороты беседы, и ни один не внушал особых надежд. Но подготовиться надо, хотя это и нелегко, потому что голова в тумане, и мысли ворочаются странно медленно. Девушка подозревала, что сумятица в мыслях как-то связана с ароматом курений, которым пропитан теплый воздух. Странно, что она не заметила его раньше — сонный, дурманящий запах, сладковатый и нечистый. Она закашлялась и помотала головой, но запах преследовал ее. Во рту появился привкус кислого молока, ее затошнило. Джатонди открыла глаза, и бесконечные лица, гримасничая, снова зашептали ей в уши.
Избранная  — невеста отца-Аона. В невыразимый миг Восславления познает она несовершенство смертного сознания и отвергнет его ради совершенного самоотречения. 
Замолчат ли они когда-нибудь?!
Она старалась отвлечься, вспоминая, книг и, игры, стихи; перебирая воспоминания, мечты и надежды. Постепенно тошнотворный гнилостный аромат оказал свое действие, и девушка забылась беспокойным сном. Очнулась она разбитой и усталой. На полу рядом с ней стоял поднос с едой. Где была скрыта дверь, оставалось тайной. Хуже того, она упустила случай поговорить со своими тюремщиками.
Глаза жгло. Джатонди сморгнула слезы и занялась подносом. Под серебряным колпаком обнаружилось угощение, достойное самого гочаллона НирДхара. Восемь блюд, изысканных и дорогих, приправленных бесценными пряностями, украшенных серебряным листом и цветами лурулеанни. И это тюремный обед? Джатонди отведала Нефритовой Птицы Дождя, белое мясо которой было окрашено зеленью из смеси шафрана и таврила. Отлично приготовлено, насколько она могла судить, и конечно, весьма редкое блюдо, только есть Джатонди не могла. Вообще не могла. При виде пищи ее тошнило.
Ей принесли три кувшинчика с напитками. В одном была прохладная вода с легким привкусом лимона. Джатонди напилась и плеснула немного приятно пахнущей влаги на лицо, шею и ладони.
Избранная вбирает в себя вечность. Она — проводник жизненной силы, торжествующей над беспредельной тьмой. В лоне ее прошлое сливается с будущим. Через нее воплощает Отец в смерти бесконечную жизнь. 
Сколько можно!
Джатонди проглотила рыдания. Нужно отвлечься, отвлечься на что-то важное — и она позволила себе думать о Ренилле. Его лицо, голос, время, проведенное с ним — в памяти всплывали тысячи мелочей.
Тут было о чем подумать — но и эти воспоминания не бесконечны. Джатонди решила поберечь их. Словно скряга — накопленные монеты, она подолгу рассматривала каждое мгновенье, каждую подробность.
Последнее мгновенье — его изгнание из УудПрая. Она помнила его слишком хорошо. Вивури только и дожидались, пока он покинет убежище. Да, у него был волшебный талисман, но сумел ли вонарец использовать его? Разве дано людям запада по-настоящему постигнуть авескийскую магию?
Добрался ли он до ЗуЛайсы?
А если добрался, где он теперь? Джатонди могла позволить себе роскошь дать волю воображению.
Если он уцелел, что делает теперь?
Конечно, о ней не вспоминает.
А может, вспоминает?
Девушка позволила себе помечтать. Все равно заняться больше нечем. Если он добрался до города. Если… А в городе мятеж.
Любого вонарца готовы растерзать в клочья.
Джатонди задумалась, увидит ли еще когда-нибудь Ренилла. Да и других?..

Землекопы работали слишком медленно. Если так пойдет, они и к ночи не закончат. Ренилл нахмурился. Разумеется, пригрози им наказанием, туземцы начнут шевелиться быстрее, но Ренилл не мог заставить себя угрожать им. Бедняги работают с раннего утра, а теперь уже за полдень — час, когда все разумные создания ищут укрытия от авескийского солнца. Он сам, хотя и не занят тяжелым трудом, обливается потом под чужой рубахой цвета хаки и пробковым шлемом. А каково кули, роющим землю на дне глубокой ямы?
Они и без того за последние несколько дней совершили чудо — укрепили стены, забаррикадировали окна, выставили пушки, распределили запасы оружия и провизии по складам, вырыли траншеи и насыпали редуты. Окружили резиденцию частоколом, выкопали за ним ров, насыпали вал высотой в пять футов, а теперь копают внутренний ров, который предполагается утыкать по гребню кольями краснозуба. Работали день и ночь в ужасных условиях, и это когда большинство авескийцев разбегаются подальше от прежних вонарских господ. Ренилл решил объявить получасовой перерыв, и рабочие мгновенно бросились в тень.
Ренилл осмотрел готовые укрепления. Примитивно, однако должно сработать. Жаль, что во Трунир не начал земляные работы раньше. Протектор все медлил, так как считал угрозу нападения несерьезной. Однако до катастрофы не дошло — во Трунир для этого слишком осторожен и предусмотрителен.
Только какие укрепления остановят возмущенное население целой страны?
— Ренилл!
Знакомый женский голосок раздался за спиной, и Ренилл неохотно обернулся к Тиффтиф во Чаумелль. Тетушка наступала на него с распростертыми объятиями и умильно-жалобным выраженьем на лице. Следом шла Цизетта в'Эрист, качая на руках отвратительного лесного младенца Муму Великолепного. Обе дамы оберегали белизну лиц широкополыми шляпами и невыносимого изящества кружевными вуалями, а Тиффтиф к тому же вооружилась легким кружевным зонтиком. Ренилл подавил вздох. Дядюшкины жена и племянница, избалованные вседозволенностью, выказывали шумную, утомительную нетерпимость к малейшим неудобствам. Очень прискорбно, потому что пока положение не выправится, жизнь в резиденции неизбежно будет становиться все тяжелее. Если  положение выправится.
— Ренилл, милый мальчик, ты меня поймешь… Вряд ли, Тиффтиф… 
— Я взываю к твоему рыцарству. Помоги нам. Спаси двух попавших в беду женщин! — Она замолчала, оглядываясь кругом, и заметила совсем другим тоном: — Какие бездельники эти желтые! Полюбуйтесь-ка, валяются в тенечке! И ты это позволяешь?
— В данный момент они выполняют мой приказ.
— Что за глупости! Ты бы лучше взялся за плетку. Разве что для тебя!  Вслух он сдержанно пояснил, выбирая доводы, доступные ее пониманию:
— Нам лучше поберечь рабочую силу.
— Ты надеешься заслужить подобной мягкостью их благодарность? Уж не думаешь ли ты, что они ответят тебе уважением? Да они просто сочтут тебя дураком! — На мгновение Ренилл снова увидел перед собой женщину, памятную с детства. — Ба, тебе нечего и думать управиться с плантацией!
— Что я могу для тебя сделать, Тиффтиф? — Ренилл любезно улыбнулся.
— Помоги нам, милый мальчик. Спаси нас!
— Именно этим мы и занимаемся. В случае нападения…
— Мы здесь сходим с ума, — сообщила ему Тиффтиф. — Условия невыносимы, настоящий сумасшедший дом. Мы этого не переживем. Не можешь ли ты воспользоваться своим влиянием, чтобы помочь нам, Ренилл? В конце концов, мы — твои родственники.
— В чем дело?
— Мы задыхаемся! — горестно пропела Цизетта. — Жара и толпы людей кругом. Это просто ужасно! Мы с тетушкой и Муму ютимся в одной комнатушке с четырнадцатью женщинами и детьми! Я не преувеличиваю — сама пересчитала. Мы не можем так жить. Это нездорово! 
— Согласен, — признал Ренилл. — Сожалею о причиненных вам неудобствах, но вы должны понимать, что резиденция забита людьми. Мы дали убежище сотням вонарцев. Последние несколько дней они прибывали десятками, и…
— Они тебе не родня, —  напомнила Тиффтиф. — ты им ничем не обязан. А мы…
— Мы ужасно страдаем, — вмешалась Цизетта. — Невозможно уединиться, ни минуты покоя. Женщины поминутно входят и выходят, болтают и плачут всю ночь, а дети… Ох, они просто ужасны: визжат, шныряют под ногами. Шум, жара, запахи —  они совершенно невыносимы! Я лишилась сна. Крикливая, настырная мадам Зувилль требует, чтобы окно оставалось открытым, и мухи тучами летят в комнату. Мой малютка Муму растолстел на них, но всех ему не съесть. От них невозможно избавиться. Они попадают в еду,  и это отвратительно, а слуг, чтобы отгонять их, почти не осталось, нет даже приличного нибхоя, все разбежались, да еще эти желтые ограбили  нас. Мы не так воспитаны, чтобы переносить это! О, Ренилл, ты должен нам помочь, ты — наша единственная надежда. — Цизетта подплыла поближе, чтобы положить ладонь ему на рукав, и подняла прелестные голубые глазки, не потерявшие прежнего блеска. — Пожалуйста, пожалуйста, Ренилл, ты ведь нам поможешь, правда?
Впечатление испортило присутствие Муму Великолепного.
— Я помог бы, если мог, — не покривив душой, заверил ее Ренилл. — Но я ничего не в состоянии сделать. Резиденция переполнена, и во всех комнатах полно народу.
— Но ведь твой кабинет свободен, — живо возразила Тиффтиф. — Приличный маленький кабинет нас вполне устроит. Я не сомневаюсь, дорогой, что могу положиться на твое рыцарство? — тетушка с умоляющей улыбкой поглядела на него.
— Я бы рад, — Ренилл с трудом сдержал усмешку, — но со мной сейчас живет дядюшка Ниен. А также Квисс в'Икве с двумя сыновьями, Факвенц Зувилль с лакеем, пара заместителей вторых секретарей и, со вчерашнего дня, писец из счетной палаты. Так что, как видите, ваше предложение едва ли осуществимо.
— Может быть и так, — задумалась Тиффтиф. — Нельзя же думать только о себе. Тогда вот что тебе придется сделать. Прикажи кому-нибудь из этих кули взять обрезки досок и отгородить для нас с племянницей уголок большого зала. Желательно, чтобы в этом уголке оказалось окно, из тех, что еще не загорожены. Поставьте туда две кровати, платяной шкаф и умывальник, и нам больше ничего не нужно. Ну вот, Ренилл, ты ведь не можешь отказать своей приемной матери в таком пустяке?
Приемной матери?  Ренилл подавил смешок и с непроницаемо серьезным лицом ответил:
— К несчастью, я не смогу дать убедительного оправдания подобному приказу. Видите ли, в первую очередь кули должны закончить укрепление резиденции. Я не могу отвлекать их на другие работы, пока не закончена эта. Да и дерево сейчас тратить нельзя — доски нужны для частокола, для окон, для баррикад и ловушек. А кроме того, скоро кончатся дрова, и нам не на чем будет готовить. Вы ведь понимаете?
— Неужели ты в самом деле веришь, что желтокожие нападут на резиденцию? Что они осмелятся? — Глаза тетушки потемнели от тревоги.
— Да. — Рениллу расхотелось смеяться.
— Почему же, в таком случае, во Трунир не введет сюда Второй Кандерулезский?
— Он опасается нагнетать обстановку. Однако в Малом Ширине полно войск.
— Фу! — тряхнула головой Цизетта. — Ты просто пугаешь нас, Ренилл, но я вижу тебя насквозь. Ты просто не хочешь помочь мне, тетушке и Муму. Но найдутся люди, которые о нас позаботятся. Найдутся люди, не такие малодушные, как ты. Тот мужчина с. усиками, как там его зовут?
— С усиками?
— С прекрасной каштановой шевелюрой и густыми усами. Он их так дерзко закручивает. Высокий, располагающей внешности, и так  прекрасно одет! Словно вышел прогуляться по ширинскому бульвару. Думаю, это признак самоуважения. И дисциплины. Люди, которые при любых обстоятельствах сохраняют вонарскую элегантность, меня восхищают. Это не каждому дано. Этот человек… ты, конечно, знаешь, о ком я говорю. Кто он?
— Второй секретарь Фескье Шивокс, — холодно сообщил ей Ренилл.
— Фескье Шивокс! Имя, вполне достойное такого человека. Второй секретарь! Звучит так гордо и величественно. — Цизетта округлила огромные глаза. — Он ведь выше тебя чином, да, Ренилл? Извини, я в этом ничего не понимаю… он не твой начальник?
— Непосредственный начальник.
— Ну конечно, — она серьезно кивнула. — Значит, он очень важная особа?
— Гораздо важнее меня.
— Он кажется очень милым  человеком. — Цизетта запечатлела нежный поцелуй на плоской безносой мордочке лесного младенца. — По-моему, Муму тоже так думает.
— Не сомневаюсь.
— Убеждена, что Фескье — прекрасной души человек. Мы с Муму обратимся к его щедрости.
— Кто может устоять перед вами? Особенно перед Муму.
— Ты устоял, чудовище!
— Не суди по наружности — моя  душа не слишком прекрасна.
— Знаешь, Ренилл, — поджала губки Цизетта, — мне тебя жаль. Другая бы рассердилась, но я просто жалею тебя.
Ренилл не сразу нашелся с ответом. А Тиффтиф и Цизетта круто развернулись и направились ко входу в резиденцию. Их вуали негодующе развевались. Ренилл дождался, пока они скроются из виду, потом взглянул на одолженные у приятеля часы. Полчаса давно прошло. Ренилл подал знак, и кули вернулись к работе.
За стеной ворчал раскаленный город.

В вечном мраке Святыни ДжиПайндру дни и ночи неразличимы. КриНаид-сын, одинокий среди безмолвных теней, не замечал и не считал уходящих дней и часов. Одинокое путешествие сквозь пустоту нельзя было ни описать, ни измерить временем. Оно должно было завершиться успехом — или же полным исчезновением, вершиной самоотречения. Все его усилия были направлены только на одно: найти Отца, который не мог покинуть своего первенца здесь, в Исподнем мире. КриНаид отыщет его, коснется безграничной мощи Сияния, и тогда настанет конец его прозябанию. Мир придет в порядок, больше он не допустит того коварно подкрадывающегося разложения, которое, по мнению жреца, началось, когда первый вонарец ступил на землю Авескии.
Приход первого корабля лишенных касты мучнолицых чужеземцев два столетия назад не внушал опасений. То были купцы — обычные охотники за наживой, которые хотели всего лишь выгодной торговли между Авескией и своим родным Вонаром. Их было так мало, что никто — даже Сознающий Сияния — не заподозрил тогда, к чему приведет это столкновение. Год за годом влияние и власть чужаков росли — поначалу так медленно, что никто и не замечал, как они набирают силу. Затем несколько важных договоров с близорукими и алчными правителями, и наконец — введение военных частей и окончательное превращение вонарцев из скромных поселенцев в признанных хозяев страны.
И все эти годы КриНаид спокойно пребывал в сердце ДжиПайндру, не снисходя до того, чтобы замечать мелкую рябь на мутной поверхности Исподнего мира. Поглощенный постижением сути Сияния, он бы и не заметил перемен, если бы они не начали сказываться на самом храме. Дерзкие вонарцы осмелились вмешаться в дела Сынов, и поток преклонения и жертв, столь необходимых для благополучия Аона, сильно обмелел. Именно этим прежде всего объяснялось бедственное положение Отца.
Первому Жрецу следовало быть бдительнее. Он давно должен был заметить угрозу и разобраться с пришельцами. Он проявил рассеянность и безответственность, однако еще не поздно исправить ошибку. И КриНаид собирался заняться этим при первой возможности. Осталось только уловить заблудший разум Отца.
А это оказалось нелегким делом.
Он так долго блуждал в безликой пустыне, тщетно взывая к Отцу, что отклик едва не застал его врасплох.
Только что он был один в Святыне, и вот темнота ожила. Отец пробудился и был с ним, рядом. Не совсем тот, что прежде, но Он вернулся. КриНаид, утопая в зыбучих песках пустоты, ухватился за протянувшуюся к нему тонкую живую нить со всей силой отчаянья, словно надеялся навсегда связать себя с Отцом.
— Великий, — голос его звучал сейчас почти по-человечески. Он помедлил минуту, овладевая собой, и продолжил более подобающим тоном: — Услышь меня, Аон-отец.
Первенец. 
Отец помнил. Радость КриНаида была почти болезненной.
— Взываю к тебе, Отец, — торопливо заговорил он, не зная, долго ли продлится просветление. — Наполни меня силой Сияния. Даруй мне Сознание. Дай мне Полноту, дабы я мог исполнить Твою волю.
Объясни. 
Чудо! Изумление было так велико, что талисманы, сверкающие на одежде первого жреца, на миг погасли. Отец в сознании, собран, снова обрел свою несравненную проницательность. Хоть на мгновение он казался собой — победоносным, всесильным, всеобъемлющим.
Бог Аон не потерян.
КриНаид отгородился от потока чувств, который грозил свести на нет всю его сосредоточенность. Позже отец и сын смогут порадоваться новой встрече, но подаренное ему сейчас драгоценное мгновение нельзя потратить зря.
— Настало время изгнать безбожных вонарцев, кои ненавистны душе твоей, из этой исподней земли Авескии. Смертные, поклоняющиеся и служащие тебе, готовы. Нужен только знак, доступный их пониманию, и они восстанут, чтобы уничтожить, людей запада. Наполни меня силой Отец, зажги во мне чистое Сияние, и само небо разразится грозой по твоей воле.
Сейчас? 
Час настал.
Убить? 
— До последнего бледнокожего младенца, сосущего молоко из груди Лишенной Касты. Избавившись от них, очистив землю, мы начнем заново. Ожидается великое Обновление. Ты восстанешь в прежнем величии. Ты дашь жизнь новой расе Сынов Твоих, кои разнесут славу Твою за пределы Авескии, и положат начало новому поклонению Тебе во всем мире. Первый смертный сосуд уже готов. Это женщина древнего и могучего рода, достойная дать жизнь первому из твоих новых детей. Уже теперь она ожидает Восславления. — КриНаид помедлил. Совладает ли даже в эту минуту просветления разум отца с таким потоком слов?
Однако его опасения оказались напрасными.
Убей. 
Отец ухватил самую суть дела. И начал действовать.
КриНаид открылся, и сила верхнего измерения хлынула в него, захлестнула и снова вернула ему единение с отцом. Теперь он был полон, пылал внутренним светом, как было предназначено ему изначально. Вся жизнь между такими мгновениями была лишь жалким прозябанием.
Он объял взглядом весь город и окрестные земли. Он проницал прошлое и настоящее, знал живых и мертвых, явное и тайное. Все было открыто его мысленному взгляду. КриНаид собрал мысль и волю воедино, и невидимое Сияние истекло из него и хлынуло сквозь ночь к намеченной им цели. Плоть Исподнего мира была до смешного податливой. Он изменял ее своей волей, изощряясь сверх необходимого из чистой радости творения, и, пока длилось это мгновение, в душе его царил покой и мир.

Закат давно погас, когда небо над Малым Ширином полыхнуло огнем. Сперва в темной вышине загорелась лишь красная искра, словно далекая гневная звезда. Никто в ЗуЛайсе, кроме нескольких горожан, привыкших наблюдать за небесными явлениями, не заметил ее. Только братство астромагов сразу обратило внимание на новую звезду, да еще Свидетели Рождений. Но большинство горожан пока оставались в неведении.
Однако через час, когда красная искра разрослась до величины лунного диска, в ЗуЛайсе не осталось живой души, которая не заметила бы знамения. Чудо быстро набирало силу. Диск разрастался, его края стали зыбкими, а поверхность засветилась живым огнем — и вдруг взорвался, разбросав по небосводу огненные сполохи. Кровавые полосы расплывались в светящиеся облака, пылая, как знамение божьего гнева, прямо над вонарской резиденцией. Из огненного сердца тучи по всему городу разносились медные удары гонга.
Небесное знамение было понятно без объяснений. Вся ЗуЛайса узнала долгожданный знак. Копившаяся долгие годы ненависть вспыхнула при виде этого знака, и крики людей заглушили удары гонга.
Из бесчисленных тайников, словно по волшебству, возникало оружие всех видов и образцов. Свет факелов заливал улицы, полные мятежных толп — беспорядочных, буйных, но единых в своей цели. Прежде всего ярость их обратилась на отдельные жилища вонарцев и разбросанные по городу вонарские лавки и мастерские. И то, и другое быстро сровняли с землей. Несколько вонарцев, пытавшихся укрыться в чуланах и кладовках, были разорваны в клочья, вместе со слугами-туземцами, неосторожно сохранившими верность прежним хозяевам. Центральный вокзал, этот оазис запада в авескийской части города, с его кирпичными стенами, мраморными полами и черепичной крышей, гореть отказывался. Зато из деревянных скамей, плетеных опахал и бумажных документов получился отличный костер. На этом костре и зажарили трудолюбивого вонарца-управляющего, засидевшегося допоздна в своем кабинете, и зрители восторженно приветствовали предсмертную агонию Высокочтимого. Но все это были мелочи, и они не приносили желанного удовлетворения. Между тем главный виновник божественного гнева был отмечен багровым сиянием, и вскоре потоки зулайсанцев со всех концов города устремились к Малому Ширину. Тысячи людей под знаменами, несущими знак уштры, маршировали, выкликая имена богов Ирруле.
Ничто не задерживало их продвижения. Они текли неудержимо, как реки лавы, и только у границы западных кварталов столкнулись с сопротивлением. Полдюжины переулков, ведущих в Малый Ширин, оказались перегорожены баррикадами, за которыми засели солдаты Второго Кандерулезского. На главной дороге, у Сумеречных Врат, ожидал отряд удвоенной силы.
За Вратами по бульвару Хавиллак стремились к резиденции десятки пешеходов, повозок и фози. При виде ускользающей добычи верные исполнились бешенства. Толпа завыла по-звериному, и какой-то фанатик разрядил пистолет вслед бегущим. Измученные ожиданием солдаты тут же открыли огонь, и вой толпы достиг ярости урагана. Мятежники отшатнулись. Визг, вопли, град летящих камней и пуль. Множество горожан, вооруженных мушкетами, укрылись по подворотням и из этого укрытия начали спокойный, прицельный обстрел Врат.
Та же сцена, правда, в меньшем масштабе, повторялась по всему периметру Малого Ширина. Какое-то время солдатам удавалось сдерживать толпу. Они могли бы продержаться так не один день, потому что туземные части проявили единодушную верность присяге.
Однако баррикада на проспекте Конституции не устояла. Здесь кандерулезский взвод, укомплектованный чистокровными зулайсанцами из твердокаменной касты Отступающих, вышел из повиновения вонарскому капитану и отказался стрелять в толпу. Несколько минут солдаты сохраняли холодное молчание среди восторженных воплей толпы и угрожающих криков офицеров. Затем орущие горожане бросились на штурм, и баррикада мгновенно была сметена. Капитан и младшие офицеры с криком исчезли в волнах людского моря, и мятежники по проспекту Конституции мимо садов Нириенны выплеснулись на проспект Республики, подступив к резиденции.
Ворота стояли распахнутыми настежь, чтобы впустить отставших беженцев. Последние фози въезжали во двор между двумя шеренгами вооруженной охраны. Солдаты стояли, как статуи, омытые багровым сиянием облаков, собравшихся над их головами. Когда толпа мятежников с ревом покатилась по проспекту, статуи обрели жизнь. По приказу офицера они открыли огонь. Надвигающаяся волна хаоса замедлила движение, но не остановилась. Вооруженные мушкетами, карабинами и пистолетами мятежники ответили беспорядочными выстрелами. Несколько солдат упали, но оборона не дрогнула.
Только после того, как последний из перепуганных жителей скрылся за воротами, был дан приказ отступать, но слишком поздно, потому что прилив докатился до подножия стен и поглотил солдат, а ворота резиденции захлопнулись.
Грохот закрывшихся створок перекрыл рев толпы, выстрелы и подобно грому звучащий с вышины гонг. Солдаты, оказавшиеся в ловушке на проспекте Республики, прожили недолго. Затем зулайсанцы повернули назад, на помощь своим собратьям у Сумеречных Врат, на улице Севань и у Арки Равенства. Баррикады, атакованные с тыла, были захвачены без труда. Горожане ворвались в Малый Ширин, и, почти не задерживаясь для грабежа, потекли по улицам прямо к резиденции.
Тяжелые ворота оказались заперты и наделено забаррикадированы. Толпа разбилась об эту преграду, а вооруженные бунтовщики осыпали толстые доски бессильными мушкетными пулями. В ответ заговорили пушки, и толпа подалась назад.
Позже, под предводительством более благоразумных и хладнокровных горожан, мятежники заняли соседние здания и устроили в них огневые позиции. Задолго до того, как восходящее солнце превратило яростное сияние облаков в тлеющую на просветлевшем небе тусклую дымку, резиденция оказалась в осаде.

11

— Второй секретарь Шивокс в этом году побывал в Ширине, — громко сообщила собравшимся за столом Цизетта в'Эрист. — Проехал по всему Поясу, слушал в опере самого Гвидесерчио, певшего в «Несчастном Улоре», посетил национальный театр и обедал в Незхилле. Все  повидал!
Присутствующие изобразили на лицах подобающее восхищение.
— И еще он осмотрел Академию Живописи, — продолжала просвещать общество Цизетта, — и сшил костюм у портного с улицы Риквенуар.
— Ах, Ширин! — вздохнула Тиффтиф во Чаумелль. — Искусство, культура… изысканность!
Цивилизация! — подытожил Ниен во Чаумелль.
Квисс в'Икве и его жена старательно закивали головами.
Ренилл тем временем вплотную занялся супом из кролика со спаржей. Они всемером занимали один из маленьких столиков столовой для персонала резиденции. Обедали в три смены, и притом в зале не оставалось ни одного свободного места. Резиденция была забита до отказа. Питание было простым и скудным, так что дальновидным счастливчикам, которые захватили с собой консервы или иные припасы, горячо завидовали. Дядюшка Ниен и Тиффтиф оказались, надо отдать им должное, среди дальновидных.
— Как тяжело должно быть светскому человеку существование в такой дыре, как ЗуЛайса, — сладкий голосок Цизетты прорезал гул застольной болтовни. — Какое это испытание для того, кто повидал мир. Даже я, глупая провинциалочка, способна оценить это. Второй секретарь Шивокс, вы настоящий патриот!
Она восхваляла Шивокса в течение всего обеда, и не без успеха, судя по благодарности в глазах второго секретаря. Всего год назад разыгрывающийся на его глазах спектакль разозлил бы Ренилла. Несомненно, на то и рассчитывала Цизетта. Но нынче вечером он смотрел на происходящее с холодной веселостью, переходящей в скуку. Его утомляло ее показное воодушевление, жесты, улыбки и ужимки. Бело-розовое личико с ямочками на щеках уплывало куда-то, а на его месте вставало другое, тонко выточенное лицо с кожей цвета слоновой кости. Джатонди. Она далеко от ЗуЛайсы, в безопасности во дворце УудПрай. За это время она, надо надеяться, помирилась со своей наводящей страх матушкой, и все беды, которые он навлек на девушку, закончились.
А если нет? Гочалла была в бешенстве. Способна ли она наказать дочь, повредить ей? Приказать избить плетью, морить голодом, выгнать на улицу без гроша в кармане?
Тогда она, может быть, пришла бы в резиденцию. 
Недостойная мысль. Хотел бы он видеть ее сейчас здесь, в резиденции? В такое время лучше ей оставаться во дворце. А гнев гочаллы? Ну, старушка в конце концов успокоится. Покричит, погрозится, но никогда не дойдет до того чтобы причинить вред Джатонди. Сколько она ни шумит, а в глубине души, — может, сама того не желая — все-таки любит дочь.
Надеюсь. 
Джатонди в безопасности и здорова — хотелось бы так думать, но это, вероятно, никогда не удастся проверить. Если ЗуЛайса по-настоящему восстанет, остается надеяться только на сомнительную верность Второго Кандерулезского пехотного полка. Несомненно, на некоторые подразделения можно положиться как на каменную стену, но далеко не на все. Сама резиденция какое-то время выдержит осаду. Но не до бесконечности, тем более, что нашествие беженцев с плантаций с чадами и домочадцами быстро истощает запасы провизии.
Сколько они смогут продержаться против всей ЗуЛайсы? Успеют ли посланцы, которых во Трунир расположил в окрестностях города с приказом при первых признаках бунта мчаться в Бхишуул, где стоит Восемнадцатая авескийская дивизия? До Бхишуула больше ста миль, а сельское население тоже может взяться за оружие, если крестьяне и рабочие на плантациях последуют примеру своих городских братьев. Так что вспомогательному отряду Восемнадцатой дивизии, возможно, придется пробиваться к ЗуЛайсе с боями. Когда же они сумеют добраться до резиденции?
Что, если помощь опоздает или не придет вовсе?
Нет, спасибо всем силам космоса, что Джатонди нет в резиденции!
— Я  всего раз в жизни была в Ширине! Притом совсем ребенком! Вы только подумайте!
Голосок Цизетты нарушил его задумчивость.
— Я такая отсталая, совсем дикарка! — мелодично жаловалась Цизетта. — Совершенно необученная дикарка! Но что же делать? Как мне, заброшенной в такую дыру, стать достойной приличного общества?
— Появление мисс в'Эрист несомненно украсило бы ширинский свет, — поспешил заверить ее Шивокс. Рыжеватые усики второго секретаря были старательно закручены. Он нарядился в свой лучший жилет цвета слоновой кости с муаровым узором и благоухал дорогим одеколоном.
— О, но я-то понимаю, что совершенно безнадежна! — Цизетта подняла на него беспомощные голубые глазки.
— Ничего подобного. В лучшем ширинском обществе мисс в'Эрист блистала бы, как редчайшая драгоценность.
Никакие предрассудки не устоят перед ее обаянием, — заботливо утешал собеседницу Шивокс.
— Ах, но ведь я просто деревенщина, у меня ужасные манеры! Я нигде не бывала, ничего не видела!
— Вы заблуждаетесь, мисс в'Эрист. Вы просто не представляете, как жадно слушают в Ширине рассказы об Авескии. Из столицы эта страна представляется красочной, волнующей и невыразимо таинственной.
— Как?! Эта скучная примитивная пустыня?
— Уверяю вас, это настоящее поветрие. Дамы в опере блистают в туалетах «Авески». В Незхилле заказывают цыпленка «по-кандерулезски». Оркестр в парке Братства играет авескийские мелодии. Кубок Ривеннира выиграл двухлеток во Крева Гочаллон. Уверяю вас, этому нет конца. В Ширине вас будут осаждать поклонники не только вашего очарования, но и историй об Авескии.
— О, только не это! Ведь я не знаю никаких историй. Здесь не происходит ничего интересного.
— Ну-ну, и ЗуЛайса не лишена некоторой оригинальности, — возразил Шивокс. — В Ширине, в стрелианском посольстве, на обеде у посланника гости были очарованы моим описанием дворца УудПрай с его редкостями. Отравленный потир Уршоуна, Трон Бесконечности, Хрустальная Арка Ширардира, Шар ЗуЛайсы, золотое ложе гочаллона НиШиири, поразительный Тысячелетний Автоматон — меня заставили описать все в мельчайших подробностях. Замечу не хвастаясь, что гости не оставили меня в покое, пока я полностью не удовлетворил их просьб.
Тут и Ренилл немного заинтересовался предметом разговора. Он не ожидал обнаружить у второго секретаря такую осведомленность о чудесах УудПрая.
— Мисс в'Эрист пришлось пережить восстание дикарей на Золотой Мандиджуур. Не всем выпало такое счастье, — суховато заметил Квисс в'Икве. — Это событие могло бы предоставить материал для пары историй.
— Мы не имели случая полюбоваться буйством дикарей, — возразил Ниен во Чаумелль. — Я последовал совету племянника, привел в порядок дела в Бевиаретте и заранее выехал с плантации. Так что мы избежали неприятностей. Не надолго, —  подумал Ренилл.
— Хотел бы я сказать то же и о себе, — отвечал второй плантатор. — Мы в Алмазном Листе по наивности своей доверяли нашим желтым и дождались, пока сборщики убили надсмотрщика, подожгли склады и начали подбираться к самому дому. Пришлось бежать, побросав, что успели, в пару саквояжей. Если бы не наши щедрые соседи, питались бы теперь тощей бараниной, чечевицей да лепешками, как многие другие. — Он жестом указал на соседние столы. Сам в'Икве, как и его соседи по столику, отобедал супом, паштетом из трюфелей, консервированной гусятиной, солеными лорберами, и кушал на десерт отборные вонарские персики; запивая их отличным вином из погребов Бевиаретты.
— Мы счастливы поделиться с менее удачливыми соотечественниками, — радостно объявила Тиффтиф. — Правда, на всех у нас не хватит, и уж  конечно, невозможно прокормить всех мелких лавочников, которые набились сюда! Но мы с Ниеном на все готовы ради друзей. 
— Нам не приходится жаловаться на судьбу, — вмешалась похожая на мышку жена Квисса, Эвлина. — Как-никак мы живы, и нам ничего не грозит…
Ничего не грозит? —  молча подивился Ренилл.
— Нам еще повезло, — продолжала Эвлина. — Вспомните других. Лаилль — бедная Лаилль Бозире. Убита собственными сборщиками, а Лазурина сожжена. Геринн и Оуэн Миллайны с тремя детьми погибли, и Голубой Приют превратился в пепелище. И в Сокровищнице та же история. И в Звезде Мандиджуур. Скольких уже нет… — Ее голос прервался.
За столом воцарилось молчание, которое прервал Ренилл, спросив:
— А что с Бевиареттой? В каком настроении вы оставили наших сборщиков, дядя?
— Меня не интересовало их настроение. —  Ниен надменно вздернул подбородок. — Да и кто их разберет? До нашего отъезда случилось… несколько мелких, незначительных происшествий. Однако когда мы уезжали, желтые вели себя смирно и прилично — в большинстве. И лучше для них продолжать в том же духе, иначе, когда мы вернемся, им придется отвечать перед военными властями.
Откуда такая уверенность, что тебе будет, куда возвращаться?  Вслух Ренилл спросил только:
— Были пострадавшие?
— Семь или восемь помятых желтых.
— А Зилур?
— Это твой престарелый любимчик, племянник? За решеткой, надо полагать.
— Что ты сделал, дядя? — Ренилл приложил все усилия, чтобы не закричать.
— Выполнил свой долг, как обычно. Старый Зилур — надо сказать, его испортили недопустимой снисходительностью — избалован, как модная красотка. Как бы то ни было, ты знаешь, что ему не раз было сказано бросить эту чушь с Дворцом Света, или по крайней мере, держать свои суеверия при себе. Однако (старикан упорствовал в своем дурачестве: продолжал изливать этот устаревший бред в уши любого желтого щенка, у которого хватало терпения посидеть смирно — а такое демонстративное непослушание, как ты, конечно, понимаешь, нельзя оставлять безнаказанным. Так что мне пришлось уведомить совет графства, и вскоре после этого твоему дружку умури было предъявлено обвинение. Он не потрудился отрицать его — ты не представляешь себе эту наглую рожу, племянник! — И естественно, был осужден.
— Естественно… — Ренилл подавил порыв ударить дядюшку. — И что же?
— И он был приговорен к шести месяцам заключения.
— Понятно. Значит, Зилур за решеткой в АфаХаале?
— Нет. Если срок заключения превышает девяносто Дней, заключенного переводят в Исправительное Заведение ЗуЛайсы.
— Разумеется, как того и заслуживает столь закоренелый преступник.
На самом деле это не такая уж и плохая новость. Здесь в городе, как прикинул Ренилл, влияния заместителя второго секретаря может оказаться достаточно, чтобы добиться немедленного освобождения Зилура. Если, конечно, сам он вместе со своим влиянием переживет предстоящую атаку мятежников. И если Зилур, в его-то годы, переживет даже столь краткое пребывание в тюрьме. Ах, как приятно было бы врезать кулаком по самоуверенной, добродетельной физиономии дядюшки!
— Я считаю своим долгом предупредить тебя, племянник, что когда старика выпустят, я не позволю ему вернуться в Бевиаретту.
Думаю, даже приплати ты ему, он туда не вернется! 
— Ты можешь счесть мое решение жестоким, однако я убежден в его справедливости. — Ниен скрестил руки на груди. — Мне приходится думать о благополучии общества.
— Разумеется, дядя. Требования морали. Ты не допустишь, чтобы этот развратитель юношества, этот сосуд зла, эта коварная змея изливала свой яд в Бевиаретте.
— По-твоему, это повод для шуток? Ты бы, пожалуй, еще и поощрил его наглость. Не прикажешь ли выстроить для старого идиота мраморную школу и платить ему стипендию?
— Между прочим…
— О, прошу вас, оставьте эти мрачные темы, — вмешалась заскучавшая Цизетта. — Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь приятном! 
— Я поддерживаю просьбу племянницы, — заявила Тиффтиф. — Мы за столом, и я не желаю слушать подобных разговоров.
Громкий удар гонга разнесся по залу. Все смолкли. Звук повторился. Он, казалось, доносился сверху, словно гонг был подвешен прямо над крышей.
— Что это? — Цизетта вцепилась в локоть второго секретаря Шивокса.
В ответ Шивокс взмахнул рукой, призывая к молчанию — без всякой надобности. На несколько секунд пораженные вонарцы замерли, прислушиваясь, затем, не сговариваясь, вскочили и бросились к окнам.
Небо над резиденцией пылало багрянцем. Из огненного облака, повисшего прямо над крышей, гремели оглушительные удары гонга.
— Что это? —  Тиффтиф схватила Ренилла за руку. Сыны. Тот кошмарный первый жрец. То существо из храма. 
Вслух Ренилл осторожно сказал:
— Какое-то атмосферное явление, Тиффтиф. Электрический разряд вызывает свечение пылевых облаков… или рой светящихся насекомых… полярное сияние… или может быть…
— Ты что, считаешь меня дурой?! Лжец! Что это такое? — голос Тиффтиф сорвался на визг. — И что это за звуки!? 
Грохот выстрелов с улицы, прорвавшийся сквозь оглушительный звон гонга, не дал ему ответить. Издалека донеслись грозные крики. Во дворе резиденции начиналось столпотворение — все ее обитатели рвались наружу.
— Бери Цизетту и всех женщин, которых сможешь собрать, и уходите в подвал, — приказал Ренилл. — Это самое безопасное место при атаке.
— При атаке?.. Они не посмеют… И что это за шум? 
— В подвал, Тиффтиф. Шевелись. — Он отцепил ее пальцы от своего рукава.
Через минуту Ренилл был на стене с винтовкой в руках. Сверху ему был виден был проспект Республики, по которому бежали последние вонарцы, до сих пор медлившие укрыться в резиденции. Их отступление прикрывали два взвода Второго Кандерулезского. Следом в Малый Ширин ворвалась ревущая толпа зулайсанцев, и солдаты погибли. Пули винтовок и мушкетов не остановили нападающих, однако артиллерия оказалась действеннее. Толпа с ворчанием откатилась назад. Резиденция отбила прямую атаку, но приготовления к осаде продолжались всю ночь.
С рассветом гонг смолк, багровое сияние померкло, и начался обстрел. Кроме редких мортирных ядер и картечи на крышу и во двор резиденции летели горшки с грязью, поленья, мотки проволоки, каретные рессоры, а над головами свистели мушкетные пули. Сквозь этот тяжелый ливень прорвалась пара почтовых голубей, уносивших послания в Бхишуул. Если посланцы-люди не сумели вырваться или струсили, может быть, хоть птицы сумеют донести призыв о помощи.
Внешняя стена и земляные укрепления пока сдерживали атаку. Однако здание, примыкавшее к укреплениям, оказалось уязвимо, что выяснилось к полудню, когда снаряд мортиры выбил окно верхнего этажа и взорвался у ног Эвлины в'Икве, убив ее на месте. Это заставило осажденных покинуть верхние этажи, но через несколько часов стало ясно, что и внизу небезопасно. Круглые ядра пробивали кирпичную стену, но еще более смертоносными оказались прицельные выстрелы из мушкетов, которые к концу дня унесли жизни десяти вонарцев.
Обороняющиеся тоже вели прицельный огонь с бастионов по мелькавшим в окрестных домах подвижным фигурам. Урон, нанесенный противнику, трудно было оценить, но тем не менее решительного штурма пока не последовало. Зулайсанцы не решались на прямую атаку. То ли побаивались, то ли рассчитывали подорвать боевой дух осажденных, затягивая ожидание.
Солнце зашло, и вонарцы вздохнули с облегчением. Не в обычае их светолюбивых врагов было вести военные действия в темноте. Однако радость оказалась недолгой. На смену дневному свету вернулось багровое свечение ночных облаков. Гонг молчал, но небесный огонь разжигал злобу зулайсанцев. Перестрелка продолжалась.
В ночи то и дело гремели выстрелы пушек. Туземные саперы под покровом темноты начали рыть подкопы. Мало кто из вонарцев спал в эту ночь.
На рассвете огонь мушкетов стал чаще, и к нему прибавился ливень стрел. Авескийские лучники с отменной точностью направляли горящие стрелы на склады с зерном и дровяные сараи. Начинающиеся пожары быстро гасили, но запасы воды в резиденции были не бесконечны. Угроза жажды стала еще страшней, когда через стену полетели куски падали и отбросов. Некоторые из этих снарядов попадали в колодец. Их поспешно извлекали — то, что удавалось извлечь. Над колодцем устроили навес из досок и брезента, но были все основания опасаться заражения, и отныне всю питьевую воду приходилось тщательно кипятить.
— Полагаю, надо ожидать штурм сегодня ночью или на рассвете, — сообщил Ренилл протектору. Удар ядра в стену соседней конюшни поставил точку во фразе, но ни один из собеседников даже не вздрогнул. За три дня постоянной канонады осажденные привыкли к грохоту орудий.
— Почему вы так думаете? — небритые щеки во Трунира запали и казались бледными даже в мягком свете свечи. Было еще далеко до заката, но тяжелые щиты на окнах отгораживали от света так же, как и от свежего воздуха, по всей резиденции горели лампы. С начала осады протектор позволял себе в сутки не более четырех часов сна. Его усилиями пестрая толпа штатских превратилась за эти дни в боеспособный оборонительный отряд, но такая нагрузка сказывалась и на здоровье протектора, и на его темпераменте.
— Из-за небесной танцовщицы Нуумани, — объяснил Ренилл.
— А?
— Сегодня Нуумани встречается с луной — то есть положение луны совпадает с созвездием и…
— Что вы несете, Чаумелль?
— Авескийцы считают, что Танец Нуумани с Луной знаменует благосклонность небес. Это благоприятствует началу рискованных предприятий.
— Они серьезно воспринимают этот бред?
— Весьма серьезно, сэр.
— Предполагая, что вы знаете, о чем говорите, я удвою посты. А вы, пока еще светло, возьмите несколько человек и осмотрите подвалы.
Ренилл кивнул. Зулайсанские саперы за эти дни несомненно могли проложить ходы к нижнему этажу здания. Протектор разместил часовых во всех погребах и подвалах, но часовые могут и задремать, так что дополнительный обход не помешает.
— Я возьму в'Икве и Зувилля со слугами, если они свободны, — сказал Ренилл.
— Его лакей… как там его..?
— НайВук.
— Да, верно. Лакей ночью дежурил на стене, и сейчас от него будет мало проку. И еще один… повар, кажется… в БЗ, на сегодня освобожден от службы.
Банкетный зал, или БЗ, как его теперь называли, с началом осады был превращен в госпиталь и быстро наполнялся ранеными. Запас бинтов и обезболивающих подходил к концу. Учитывая знойное авескийское лето и первобытные условия импровизированного госпиталя, рана, требующая ампутации, автоматически означала смертный приговор. На площадке у банкетного зала уже появилось несколько свежих могил.
— А как насчет вашего дяди? — предложил протектор.
— Он не годится, — возразил Ренилл. — Поставьте его на пост, так он, заметив незнакомого авескийца, закричит: «Эй, парень, ну-ка, живо сюда и объясни, чем ты тут занимаешься, живо!». Я сам слышал.
— Научится. — Во Трунир позволил себе сдержанно улыбнуться. — Дайте ему шанс. И начните с подвала самой резиденции. Там настоящий лабиринт, самое слабое наше место.
— Слушаюсь. От Восемнадцатого никаких вестей?
— Никаких.
— Вы думаете, они получили известие?
— Скорее всего. Хотя бы один из посыльных должен был добраться. Через несколько дней получим подкрепление.
Если продержимся так долго.  Вслух Ренилл сказал:
— Так, я займусь погребами. Да, еще мадам Зувилль просила вашего разрешения на организацию Женского вспомогательного отряда БЗ…
— Сиделки для госпиталя? Прекрасно.
— Учебно-игровой группы для детей…
— Очень хорошо.
— И дамского стрелкового отряда.
— Что?!
— Мадам Зувилль объявила, что она и еще кое-кто из женщин отлично стреляют и вполне способны оказать помощь в обороне резиденции.
— Очаровательная была бы картина!
— Мадам Зувилль высказывалась на эту тему весьма решительно.
— Вы хотите сказать, что она серьезно допускает такую возможность?
— По-моему, да.
— Мы не можем терять время на подобные глупости.
— Я склонен прислушаться к ее доводам.
— Значит, вы сами лишились способности рассуждать. Даже если она бьет без промаха… допустим. Она, видимо, не понимает, что стрелять зверушек или птичек на берегу Золотой Мандиджуур — совсем не то же самое, что стрелять в человека, который, кстати, может и сам ответить выстрелом. Супруга Зувилля не дура — она должна осознавать, что женщины, даже современного, мужественного типа, просто не годятся для боевых действий. А если нет, придется вам ей это объяснить.
— Сомневаюсь, что мне удастся ее переубедить, протектор. Она захочет лично побеседовать с вами.
— У меня нет ни времени, ни желания.
— Она, вероятно, будет настаивать. Эта дама славится твердостью характера.
— Избавьте меня от амазонок, воительниц и всех женщин, забывших свой пол. У нас есть заботы поважнее.
— Я сообщу мадам Зувилль ваше мнение, протектор. Вероятно, вы скоро увидите ее саму.
— Не сомневаюсь. И хватит об этом, Чаумелль. Найдите себе людей и начинайте. —Ренилл вышел из кабинета. Внизу, в относительной прохладе прихожей, он нашел Зувилля и недавно овдовевшего в'Икве, и сообщил им задание. Пара рекрутов из числа писцов счетной палаты присоединились к отряду, который первым делом спустился в подвал резиденции — сложный лабиринт складов, прачечных и чуланов, который уже обходили трое часовых. Никто из охраны не видел и не слышал ничего, достойного внимания. На стенах не обнаружилось ни трещин, ни иных признаков разрушения.
Из резиденции через забитый, пропеченный солнцем двор перешли в банкетный зал-госпиталь. Окна здесь были заставлены щитами, и глаза отдыхали в приятном полумраке. Зато жара стояла немилосердная. Застоявшийся воздух пропах кровью, потом, экскрементами, рвотой, грязным бельем, грязными телами и гангреной. Одного из писцов вырвало. Ренилл мучительно сглотнул, сдерживая тошноту, и постоял, часто дыша, пока глаза не привыкли к темноте. Тогда он неохотно осмотрелся.
Огромный стол и множество стульев, стоявшие здесь прежде, исчезли. Их драгоценная древесина, несомненно, пошла на баррикады или сгорела в ночных кострах часовых. Зал был забит лежаками, кушетками, матрасами и перинами, на которых лежали больные и раненые.
Сколько же их! 
Всего три дня в осаде, а госпиталь уже забит десятками несчастных, многие из которых, несомненно, обречены. Сколько же человек окажется здесь через несколько дней?
Ни одного, если авескийцы прорвут оборону. 
И всего два врача на всю резиденцию. Слишком мало.
Горсточка добровольных сиделок. Нехватка медикаментов. Жара, вонь, мухи.
Тысячи мух повсюду, их басовитое жужжание перекрывает стоны раненых и еле слышные мольбы: о помощи… о воде… о смерти… Кое-где над беспомощными телами добровольцы с пушистыми метелками отгоняют мух, но их хватает не на всех. Далеко не на всех. Обнаглевшие паразиты: крысы, падальщики, змеи и аспиды — повсюду. Хватают еду с тарелок страдальцев и жиреют на этой добыче.
Обход спустился в погреб, удостоверился, что охрана начеку и стены целы. Дальше перешли в ближайший склад, потом в «Блокгауз» — трехэтажный муравейник архивов и кабинетов. В подвале блокгауза они нашли на полу убитого часового, пару вполне живых туземцев-саперов и солидную дыру в стене, ведущую в темный тоннель. Два пистолетных выстрела, оглушительно прогремевших в низком погребе, покончили с саперами. Один из писцов побежал за рабочими, которые скоро появились, вооруженные мастерками и ведрами с раствором. Выломанные из стены камни быстро вернули на место и укрепили досками и подпорками. Но туннель никуда не делся и оставался постоянной угрозой — следовательно, подвал придется круглые сутки охранять.
Других признаков вражеского вторжения в этот день не обнаружили. Однако обширный периметр крепости предоставлял множество мест для подведения мин. Противник не сидел сложа руки, и новый прорыв был всего лишь делом времени.
Спустился вечер, и душная тьма залила город. На небо взошла луна, обняла Нуумани, и начался небесный танец. С земли танцоров приветствовало пение человеческих голосов, и Ренилл во Чаумелль, единственный из внимающих ритмичной мелодии вонарцев, узнал Гимн Богине, который обычно звучал во время двухдневного Празднества Танца.
Поздно ночью голоса затихли. Крики часовых «Все спокойно!» с равными промежутками прорезали темноту, без умолку звенели москиты.
Повстанцы напали на рассвете, внезапно. Только что стояла зыбкая тишина, и вот улицы ожили, и черные человеческие фигурки муравьями облепили стены.
Часовые на бастионах открыли огонь и подняли тревогу. Через несколько секунд к редутам отовсюду сбежались штатские. Глаза у всех были ошалелые, но ни один не забыл прихватить винтовку. Даже раненые, которые еще держались на ногах, выбрались из коек в банкетном зале. Под стенами резиденции кипело море голов и блестела сталь оружия. Авескийские рожки звали к наступлению. Артиллеристы выдвинули вперед тяжелые пушки.
Пули тучами свистели над укреплениями, залпы крупной картечи били в стены, а у ворот бурлили горожане, громя деревянные створки камнями, топорами, огнем и сталью.
Осажденные под командованием во Трунира поливали зулуйсанцев ровным, частым винтовочным огнем. Вонарские пули находили цель, и туземцы падали десятками. Наконец толпившиеся у ворот были частично перебиты и бежали, атака захлебнулась.
По меньшей мере дюжина защитников была убита или тяжело ранена. Раненых — некоторые из них неизбежно должны были умереть через несколько часов или суток — перенесли в банкетный зал, а убитых без проволочек похоронили. Откладывать похороны не позволял климат.
Еще несколько дней — и осажденные привыкли к грому тяжелых пушек, свисту ядер и разрывам снарядов. Дети играли или занимались в учебной группе, женщины меняли бинты и отгоняли мух от пациентов госпиталя или собирали топливо во дворе, не смущаясь постоянно пролетающими над головами ядрами и пулями. Некоторые из них попадали в цель, но прятаться особого смысла не имело, потому что даже прочность кирпичных стен не спасала от артиллерии. Время от времени зулайсанцы повторяли попытки штурма, подобные первой, и их так же отбивали ружейным огнем. Обе стороны несли большие потери. Между атаками устанавливалось тревожное затишье, прерываемое частыми похоронами. Жизнь слегка разнообразили личные неудобства и лишения. С каждым днем становилось все хуже.
Маленькое кладбище за банкетным залом быстро росло, а госпиталь был забит до отказа. Кроватей не хватало, многие раненые лежали на плащах, расстеленных на каменном полу. К концу первой недели провизия еще была, но вода без конца расходовалась на тушение пожаров, зажженных огненными стрелами, и во Трунир распорядился ввести пайки. Отныне купание стало недоступной роскошью, и тяжесть жизни в осажденной резиденции увеличилась стократ.
Жара не спадала, над головой из ночи в ночь пылали красные облака, и вонарское хладнокровие стало сдавать. Недостаток воды, вместе с разнообразными тревогами и несчастьями, заставил кое-кого обратиться к спиртным напиткам, в которых недостатка не было. Ссоры с рукоприкладством, и без того возникавшие время от времени, резко участились, когда в конце недели у курильщиков подошли к концу запасы табака. После того, как за один день двое укрывшихся в резиденции железнодорожников были избиты до беспамятства, во Трунир приказал строго наказывать скандалистов, но эта мера не помогла, и ссоры становились все чаще, особенно между женщинами. Мадам во Лосикс расцарапала лицо мадам Миетт, когда последняя отказалась выполнить ее просьбу перестать хрустеть суставами. А когда мисс в'Эрист пустила своего любимого лесного младенца прогуляться по обеденному столу, мадам Джумалль открыто призналась в намерении совершить Детоубийство.
Однако все эти сложности, как ни трудно было их переносить, побледнели и забылись, когда у троих детей, один за другим попавших в банкетный зал, обнаружились несомненные признаки холеры.

Гочалла Ксандунисса сидела у письменного стола в своей опочивальне в УудПрае. Открытый дневник и приготовленное письмо лежали перед ней, но правительница смотрела не на них. Ее невидящий взгляд был устремлен в стену. Женщина не двигалась и не мигала. Так она сидела уже два часа, и если бы кто-нибудь увидел ее со стороны, он легко мог бы усомниться, здорова ли правительница Кандерула. Но на самом деле ум ее лихорадочно работал, воспоминания и размышления крутились в голове, сменяя друг друга и бесконечно повторяясь. Так проходили целые дни с тех пор, как она узнала о побеге дочери. Так продол жалось бы и дальше, пока рассудок не помутился бы, не выдержав напряжения.
Стук в дверь вырвал несчастную гочаллу из оцепенения.
Вернулась. Пришла ко мне. 
— Войдите, — произнесла она голосом, каким могла бы , говорить статуя.
Дверь отворилась. Паро протянул ей конверт на подносе.
Она написала. Раскаивается. Ищет примирения. Она недостойна прощения, но если я увижу искреннее раскаяние, буду снисходительна. 
— От гочанны, — заметила она вслух. — Ты получил письмо из ее рук? Она в УудПрае?
Паро изобразил знак отрицания и жестами показал, что посланец прибыл из города и тут же уехал обратно.
Ксандунисса приняла письмо, ничем не выдав оживления.
— Оставь меня, — приказала она, и Паро исчез. Теперь, когда гочалла осталась одна, лицо ее вспыхнуло. Дрожащими пальцами сломала печать. На черном воске, заметила она, отпечатан знак уштры. У гочанны не было такой печати. Жар в сердце сменился холодом. Развернув письмо, Ксандунисса первым делом поискала глазами подпись. Вместо подписи внизу страницы стояла еще одна уштра и число двадцать два: символ буквы «ахв» авескийского алфавита и первая буква имени Аона-отца. Письмо пришло из ДжиПайндру.
Не от Джатонди.
Пора бы ей уже быть умнее. Пора оставить глупые надежды. Гочалла глубоко вздохнула и начала читать.
Лучезарной гочалле Кандерула… 
Простое приветствие, не украшенное титулами и славословиями. Совсем не похоже на прошлое послание ВайПрадхов.
Это посылают тебе Сыны Отца. 
Такая простота почти оскорбительна. Да, на сей раз они не намерены задабривать ее.

Да будет тебе известно, что дочь твоя гочанна ныне пребывает в ДжиПайндру. Таково было желание сиятельной: служить высшим целям Аона-отца, и во всем повиноваться воле Его. И ради этой цели отдает она свою молодую жизнь, ища совершенного самоотречения. 
Нельзя усомниться, что душа ее достойна того. Ее поклонение любезно отцу, жертва ее чиста, и остается лишь определить суть и форму ее служения. 
Сыны всемерно жаждут исполнять волю Отца, однако к одной цели ведут разные тропы, и выбор всегда остается. Мы исполнены надежды и горячо молимся, дабы духовное пробуждение и возвышение гочанны нашло отклик в душе ее сиятельной матери; дабы божественное просветление явило себя в обновленном и исполненном любви союзе между Царствующим домом Кандерула и Сынами Отца. 
Ныне верные ЗуЛайсы, воодушевленные зрелищем огненных небес, восстали, готовые исторгнуть из своей страны безбожных Лишенных Касты. Резиденция Вонара сопротивляется, но падение ее близко, как и окончательное падение тирании запада, что ознаменует начало обновления Авескии. Восстановлены будут прежние обряды поклонения, и счастливая страна будет омыта теплом любви Отца. В сем великом предприятии одобрение и поддержка Лучезарной гочаллы, чье слово  — золото в ушах ее подданных, чей образ свят в их сердцах, окажет великую помощь делу Сынов, и тем воплотит высшую цель Отца, приведшего юную гочанну в храм ДжиПайндру. 
Если же Лучезарная восстанет против Сынов Отца, мы оплачем в сердцах наших ее духовную пустоту и станем искать иных, истинных намерений Аона-отца относительно гочанны. 
Молитва и медитация оттачивает духовное зрение. Мы провидим ответ. 
Может статься, что дочь гочаллы ожидает высшая и святейшая слава. Если она окажется достойной, то познает высшую близость с Отцом. Ей, Избранной и Возвышенной из всех женщин, выпадет впитать и восполнить жизненную силу божества, и в последней агонии телесной гибели достичь совершенного самоотречения, кое есть Вечность. 
Будущее скрыто в тени, и судьба юной гочанны еще не определена. Но великий закон взаимной зависимости смертных остается неизменным., и да не усомнится Лучезарная гочалла, что ее решение повлечет великие последствия. 
Да дарует Отец ей мудрость.

Гочалла аккуратно отложила письмо. Не было нужды перечитывать его — каждое слово глубоко врезалось в память. Одна фраза звучала для нее особенно ярко: «…в последней агонии телесной гибели достичь совершенного самоотречения, кое есть Вечность». 
В последней агонии…
Джатонди умрет в муках, если ее мать откажется поддержать ВайПрадхов.
Они хотят править именем своего голодного бога. Кандерул превратится в огромную кормушку Аона, в его охотничьи угодья. Пиршество будет продолжаться, пока останется хоть один человек, подходящий его алчной утробе. А когда припасы закончатся, Отец обратится к остальному миру, где найдется свежая сытная пища.
Сыны оправдали все ее опасения, и оказались еще страшнее, чем думала гочалла.
Она правительница. Пусть даже она лишена реальной власти, подданные еще почитают свою гочаллу. Если она решительно отвергнет Сынов, ее слово будет достаточно веским. Достаточно, чтобы утвердить владычество Вонара над Авескией. Достаточно, чтобы погубить Джатонди.
…в агонии телесной гибели… 
Откинув назад голову, зажмурив глаза, гочалла с исказившимся лицом испустила звериный вой ярости и горя.

12

— Раз… два… три, продано! Сершину Мерланю за сумму сорок биквинов. Сершин, прошу вас получить вашу собственность.
Под смешки и редкие аплодисменты Сершин Мерлань, заметно пьяный, прошагал к импровизированному подиуму, возведенному в бальном зале резиденции и получил свою покупку: вечерний костюм с широким белым галстуком, вышитым черным жилетом, высоким шелковым цилиндром и бальными туфлями. Когда Сершин примерил пиджак и шляпу, смешки стали громче. Прежний владелец, торговец Бергю Фойсон, недавно умерший от холеры, был тощим маленьким человечком с солидной лысиной. Покупатель же отличался высоким ростом и крепким телосложением. Пиджак на его плечах натянулся, грозя лопнуть по швам, а шляпа примостилась набекрень на самой макушке круглой курчавой головы.
Сершин, растопырив руки, прошествовал к своему месту в зале, и смех постепенно стих, сменившись выжидательным молчанием.
Распорядитель аукциона, Тувилль во Файбриз — хозяин Сапфирной плантации, казавшийся еще моложе своих двадцати шести лет благодаря стройной фигуре и младенческому личику — наконец выставил на торг истинный алмаз среди наследства покойников, настоящий гвоздь программы.
Во Файбриз, несмотря на мальчишеское личико, обладал скрытой артистической жилкой, которая пришлась очень кстати. Он заставил зрителей дожидаться больше двух часов, пока распродавались мыло, одежда, бритвы, мясные консервы, оружие, патроны, игры и сувениры, искусно подогревая нетерпение зала.
И вот наконец…
— Номер двадцать. Невскрытая упаковка лаванского табака, вес две третты, — объявил во Файбриз. — Коробка первосортных убуринских сигар, в количестве сто восемь штук. Возможно, последние сигары в резиденции! Подумайте, джентльмены — последние сигары! Одна третта чая «Золотое сердце», непревзойденный аромат, радость гурмана. Упаковка кофейных зерен сорта Ризаро, обжаренных до густого бронзового оттенка. Ничто так не будит грешные страсти, как кофе Ризаро — но к чему упоминать о том, что известно каждому? Один ящик шампанского с виноградников в'Иссерой. Настоящий золотистый рай! Сухое, как ветер из пустыни. Шесть бутылок бренди «Старый Фабекью», дореволюционное, с этикетками коммуны Дерриваль. У меня нет слов! Выставляю на аукцион по одному предмету, начиная с табака. Дамы и господа, две третты превосходного лаванского! Ваши предложения?
— Отдам все, что имею, вплоть до будущего наследника! — предложил один из молодых служащих гражданского управления. Аудитория вежливо захихикала.
Шутка казалось смешной первые раз десять.
— Душу продам! — выкрикнул кто-то другой, вызвав одинокие смешки.
Тоже старая шутка, а смеяться среди изматывающей жары, опасностей, неустроенности и общего горя становится все труднее. Трудно смеяться, когда день и ночь свистят пули, когда над головой багровые облака, а под ногами вражеские саперы, когда холера уносит все новых и новых друзей и близких, и кладбище растет на глазах. Смеяться с каждым днем все труднее, но нужно сохранять достоинство, и потому в таких обстоятельствах люди пользуются любым случаем повеселить общество. Примером тому — представление, устроенное Сершином Мерланем. Что касается неуклюжих выходок и затасканных шуточек, они, при всей их надоедливости, нужны, как воздух. Больше всего, быть может, мучает осажденных невозможность потакать привычным маленьким слабостям. Распродажа имущества погибших — теперь единственный способ обзавестись вещами, которые недавно казались необходимыми для жизни, а теперь превратились в настоящую роскошь. К счастью для оставшихся в живых, подобные аукционы — прозванные «Дележ наследства по-зулайсански» — случались все чаще.
— Кто начнет? — поторопил во Файбриз.
— Десять новых рекко, — отчетливо проговорил второй секретарь Фескье Шивокс. Ни одна бровь не поднялась в удивлении от цены, за которую в обычных условиях можно было купить три коробки наилучшего табака. Цены в стенах резиденции давно не имели никакого отношения к рыночным за ее пределами.
Торговля продолжалась, во Файбриз искусной игрой разжигал азарт, и в конце концов жестянкой табака завладел Фескье Шивокс, выложивший за неё двадцать два новых рекко. Затем он же купил, по столь же вздутым ценам, сигары, чай и шампанское. В карманах у него было не пусто, однако и второй секретарь, скорее всего, воздержался бы от подобного мотовства, если бы не восторженные восклицания Цизетты, приветствовавшей каждый его успех.
Цизетта, ясное дело, восхищалась вкусом второго секретаря, не меньше, чем его умом, успехами, изысканностью манер, формой усиков и красотой души. Конечно, врожденная скромность заставляла ее скрывать свои чувства, но они то и дело прорывались наружу в восторженных взглядах, легких улыбках и милых жестах, выражавших младенческое доверие. Шивокс, разумеется, все видел и не мог остаться равнодушным. Он пока воздерживался от словесных заявлений, однако его манеры стали вдруг тошнотворно галантными.
Ренилл, жертва светских условностей, волей-неволей должен был наблюдать за развитием действия из первого ряда. Даже в осажденной крепости молодая незамужняя девушка не могла появляться нигде без сопровождения опекунов: Ниена и Тиффтиф во Чаумелль. А Тиффтиф, трепетно относившаяся к соблюдению приличий, считала своим долгом проявлять постоянное внимание к племяннику мужа, каким бы неприятным ни казался ей этот молодой человек. Ренилл скоро понял, что переспорить ее в этом вопросе невозможно, и сдался. Служебные обязанности довольно часто предоставляли ему законный повод для бегства, и все же слишком часто он оказывался прикованным к тетушке. Данный случай служил ярким примером тому. По доброй воле он ни за что не явился бы на этот аттракцион. Распродажа имущества погибших соотечественников, при всей очевидной полезности в таких обстоятельствах, казалась ему отвратительной. Однако на сей раз ему не удалось скрыться от Тиффтиф, и оставалось только смириться и получить все возможное удовольствие. Преодолевая отвращение, Ренилл даже сделал пару мелких покупок, заплатив за них из задержанного жалованья, неохотно выплаченного казначеем. Никто не пытался переторговать у него бритву, помазок, мыло и щетки, принадлежавшие Берпо Фойсону, так что Ренилл мог вернуть Квиссу в'Икве одолженные у того туалетные принадлежности. Так же легко ему достался служебный револьвер Фойсона и пачка книг, включавшая первое издание «Сегодня-завтра» Шорви Нириенна, пару до смешного бездарных стихотворных пьесок и «Северную Звезду» — еще один вариант биографии Дрефа Зейнсона, блистательного третьего президента Вонарской Республики. Совершив эти покупки, он собирался удалиться, однако Тиффтиф повисла у него на руке, и Рениллу пришлось остаться и любоваться попытками Цизетты загипнотизировать Шивокса.
— Говорят, чай «Золотое Сердце» превосходно омолаживает организм, — напевно щебетала Цизетта. — Мастер Шивокс, прошу вас, скажите мне, верно ли это. Я спрашиваю только ради моего милого малютки Муму. Мне-то, сами видите, уже ничто не поможет. Я постарела, увяла, измучилась — гадко смотреть. Следовало бы оказать обществу услугу, спрятав голову в песок. Однако для Муму Великолепного, может быть, еще не поздно. Скажите, чем я могу ему помочь? Умоляю, направьте меня.
— Муму счастлив, что его светлая госпожа делится с ним своим сиянием! Перед молодостью и красотой мисс в'Эрист бессильны все лишения. Она внушает надежду и вдохновляет на подвиги каждого, кто видит ее. — Вручение сего словесного букета сопровождалось убийственной улыбкой.
— О, как вам не стыдно выдумывать, мастер Шивокс! Я-то знаю, что на меня страшно взглянуть.
Второй секретарь потратил несколько минут, уверяя ее в обратном.
Ренилл задумался и перестал слушать. Он отметил про себя, что цветистые комплименты Шивокса, в общем, не далеки от истины. Цизетта в самом деле была свежа, румяна и благоухала чистотой— немалое достижение при такой скудости водного рациона. Да и второй секретарь, благодаря богатому гардеробу, бесчисленным сменным рубашкам и большим запасам помады для волос и одеколонов, умудрялся выглядеть относительно свежим и опрятным.
Другим приходилось хуже. Дядюшка Ниен пожелтел, отощал и, как многие осажденные, мучался кожным зудом. У Тиффтиф под искусственной краской показались седые корни волос, под глазами набрякли темные мешки — со дня своего прибытия в резиденцию она постарела лет на десять. Сам Ренилл спал три-четыре часа в сутки, осунулся и побледнел, но не обращал особого внимания на постоянную усталость. На всех лицах заметны были следы мучений, забот, тревоги и уныния. Даже у бодрячка во Файбриза под улыбающейся маской была заметна усталость и истощение.
Однако во Файбриз считал, что игру надо вести до последнего. Его жизнерадостный говорок лился непрерывным потоком.
— Дамы и господа, представляю вам последнюю бутылку яблочного бренди Фабекью. Последнее предложение, последняя бутылка, последняя возможность насладиться необыкновенным букетом из северного Вонара. Он несет в себе аромат густых садов провинции Фабекью. Один глоток — и окружающая вас действительность исчезнет. Второй — и вы перенесетесь домой. Кто назовет свою цену за бесценный дар родины? Кто измерит в деньгах Вонар-В-Бутыли? Последняя возможность! Это невозможно, этому нет цены! И все же я советую рискнуть! Дамы и господа, так услышу ли я цену?
Можно не сомневаться, что нашелся бы герой, осмелившийся совершить невозможное, если бы не снаряд, пробивший загороженное, окно и влетевший в бальный зал, чтобы взорваться прямо под ногами организатора аукциона. Во все стороны посыпались камни и осколки. Все скрылось за тучей дыма и кирпичной пыли. Со всех сторон раздавались крики. Когда пыль осела и дым рассеялся, стали видны разбросанные по подиуму части тела Тувиля во Файбриза. Стоявшие рядом зрители тоже погибли, но не так впечатляюще. Выжившие почти все оказались ранены.
Ренилл почти сразу понял, что его не задело. Он был на ногах, цел, а тяжесть в груди объяснялась тем, что Тиффтиф во Чаумелль судорожно обхватила его и повисла, вопя во всю силу легких. Нет, постой, этот пронизывающий вопль, от которого раскалывается голова, исходит не от Тиффтиф, хотя звучит совсем рядом, откуда-то снизу, от самого пола…
Ренилл встряхнул головой, сделал глубокий вдох и огляделся по сторонам. Сквозь оседающую пыль он разглядел стоящую на коленях Цизетту. Как же она кричала!
Первая мысль — девушка ранена. Но Ренилл тотчас увидел, что Цизетта склонилась над неподвижно распростертым телом Шивокса. Тот тяжело ранен, должно быть, осколком. Без сознания, но еще жив, потому что из рассеченной бедренной артерии фонтаном бьет кровь. Цизетта понятия не имеет, что делать. Зажала обеими ладошками рану, но кровь брызжет сквозь пальцы.
Стряхнув с себя Тиффтиф, Ренилл встал на колени рядом с упавшим, нажал, куда следовало, но что-то мешало, что-то плоское не давало втиснуть пальцы в рану.
— Цизетта, помолчи, — резко приказал Ренилл, и, к его удивлению, девушка повиновалась. Визг сменился сдавленными всхлипами. — У него что-то в кармане. Убери это.
— Я боюсь его трогать! Он умрет!
— Не умрет, если ты будешь слушаться. — Она уставилась на него, приоткрыв рот, и он подхлестнул: — Ну!
Цизетта съежилась и боязливо запустила пальцы в брючный карман Шивокса, вытащив из него перемазанный кровью бумажный пакет.
— Ох! — выдохнула Цизетта, стараясь держать находку подальше от себя. — Лучше ты  сбереги это для него. — Она запихнула пакет в нагрудный карман Рениллу.
Он едва замечал ее. Не отпуская пережатую артерию, велел:
— Оторви полосу от юбки и найди мне деревяшку с палец толщиной.
Цизетта выполнила приказ, и Ренилл быстро наложил жгут. Кровотечение более или менее удалось остановить, но раненый нуждался в безотлагательной медицинской помощи.
— Теперь надо перенести его в БЗ.
— Но, Ренилл, не могу же я  его нести!
— Нет. — А вот Джатонди смогла бы, ручаюсь, хотя она гораздо меньше тебя ростом.  Нелепая, неуместная мысль. — Шевелись, найди мужчину посильнее.
Такое задание оказалось ей по силам. Поднявшись, девушка окинула взглядом разгромленный зал, высмотрела подходящую цель и пошла в наступление. Через несколько секунд она вернулась с захваченным в плен Факвенцем Зувиллем.
Они вынесли Шивокса из зала по коридору и центральной лестнице во двор. Цизетта изливала непрекращающийся поток причитаний, промокала ссадину на лбу раненого носовым платочком, тоненько всхлипывала. Ренилл едва слышал ее. Земля под ногами была изрыта взрывами, рассечена траншеями, завалена разнообразным мусором. Чуть оступиться — и Шивокс окажется в канаве. Не то чтобы Ренилл так уж стал бы оплакивать гибель второго секретаря, однако в эти дни жизнь любого вонарца в резиденции дорого стоила. Во дворе невыносимо воняло, потому что уборные, выкопанные с началом осады, успели переполниться, и к их запаху прибавлялось зловоние нескольких разлагающихся трупов животных, но Ренилл уже научился спокойно переносить подобные неудобства. К тому же его внимание привлекло другое обстоятельство: он прислушивался к доносившемуся из-за стены шуму.
Голоса авескийцев дружно гремели, как видно, радуясь удачному попаданию в бальный зал. Ренилл узнал напев прежде, чем разобрал слова Великого Гимна Аону. Горожанами, собравшимися под стеной, правили Сыны.
Ренилл взглянул на Зувилля, но тот ничего не замечал. А Цизетта, конечно, никогда не слыхала этого мотива, да и по-кандерулезски не знала ни слова.
Преодолев раскаленный, зловонный двор, они оказались на пороге банкетного зала, и здесь Цизетта остановилась.
— Не могу я туда войти, — пролепетала она. —  Извините, но я не могу. Не думай обо мне плохо, Ренилл.
— Нет смысла рисковать заразиться, и Шивокс, конечно, понял бы тебя, — коротко заверил ее Ренилл.
— Это как раз то, о чем я подумала! Только… только… не знаю, как-то это… О, Ренилл, ты может быть поймешь, ты разберешься в моих странных чувствах, ты ведь старше меня и умнее. Ты такой необыкновенный, ты мог бы объяснить мне — меня…
— Как-нибудь в другой раз.
Они внесли Шивокса в зловонный полумрак банкетного зала. К удивлению Ренилла, Цизетта вошла следом.
В сравнении с госпиталем, вонь во дворе казалась утренней свежестью. Все бы еще ничего, если бы они догадались открыть двери и окна. А так ядовитые испарения смешивались, усиливая друг друга в геометрической прогрессии.
— Фу… — Цизетта закашлялась.
Здесь недавно производили окуривание и ядовитая вонь почти заглушила привычные запахи болезни, смерти и разложения.
Женщина из вспомогательного отряда БЗ — помощница мадам Зувилль — выбежала им навстречу, коротко взглянула на Шивокса и распорядилась:
— Кладите сюда.
Она указала на соломенный тюфяк на полу между двумя холерными больными. Наверняка это место освободилось всего несколько часов, а то и минут, назад.
Они опустили Шивокса на тюфяк, и сиделка ушла. Цизетта зажимала рот ладонью.
— Я… я не могу, — задыхаясь, выговорила она. Рениллу вдруг стало интересно, что она будет делать.
— Все равно я ничем не могу ему помочь, — довольно разумно заметила девушка. — Ничем. Чего ты от меня ждешь?
— Ничего, — честно признался Ренилл.
— О, ты считаешь меня ничтожеством! Ты всегда так думал!
— Никто не осуждает тебя, Цизетта. Успокойся и подумай…
— Я думаю, что ты осуждаешь меня и презираешь! Я не заслуживаю такого отношения, Ренилл! Это несправедливо. Кто ты такой, чтоб судить меня? Ну, кто ты такой?!
— Я никогда не говорил…
— Конечно, ты не говорил! Зато показывал каждым словом, каждым взглядом! Сам-то ты — совершенство, остальные даже не достойны чистить тебе сапоги! Ты на всех и на все смотришь сверху вниз, а в особенности, на меня! Такой уж ты особенный!
— Чепуха. И будь добра, говори потише.
— А, теперь я должна притворяться равнодушной?
— Хватит! — Ученица мадам Зувилль возвратилась и привела с собой замотанного врача. — Здесь госпиталь, а не кабак. Если вам нужно поругаться, выйдите за дверь.
— Отлично, я ухожу! — объявила Цизетта. — Видишь, Ренилл, я ухожу потому, что меня гонят,  а не потому, что сама захотела. Но ты, конечно, все равно будешь меня винить!
Не дожидаясь ответа, она вылетела за дверь.
— Шивокс выкарабкается? — спросил Ренилл у доктора.
— В обычных условиях, при надлежащем лечении, почти наверняка выжил бы. А так… — доктор выразительно пожал плечами и занялся раненым.
— Моя жена где-то здесь? — спросил Зувилль у сиделки.
— Нет, — отозвалась женщина. — Она сейчас па стене с дамами из стрелкового отряда.
— Как обычно. Я не вижу ее целыми днями, — вздохнул Зувилль.
— Ваша жена — удивительная женщина.
— В самом деле. Кажется, она наконец нашла здесь свое призвание. Иногда я подозреваю, что окончание осады огорчит ее.
— Кончится ли когда-нибудь эта осада? — усомнилась сиделка.
— Наверняка, мадам, — утешил ее Зувилль, — Так или иначе, но кончится.
Может быть, скорее, чем вы думаете, —  подумал . Вслух он ничего не сказал.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросил во Трунир Протектор был небрит, грязен, измучен и выглядел больным. Характер его, никогда не отличавшийся сдержанностью, за эти дни сильно испортился.
Говорить следовало кратко.
— Прежде всего я хотел бы знать, есть ли новости о Восемнадцатой, — начал Ренилл.
— Сегодня утром получено сообщение с почтовым голубем, и новости обнадеживают. Восемнадцатая выступила, хотя ее продвижение задерживается постоянными стычками с мятежниками. Тем не менее, они идут, и есть все основания надеяться, что .будут здесь через три дня, а может быть, и раньше.
— Вероятно, они придут слишком поздно, протектор.
— Почему?
— Думаю, зулайсанцы начнут штурм на рассвете, если не раньше.
— Почему вы так считаете? В прошлый раз вы основывались на какой-то астрологической ерунде, однако оказались правы. Что у вас теперь?
— Великий Гимн, — объяснил Ренилл.
— Что-что?
— Великий Гимн богу Аону. На улице поют гимн, а значит, толпу направляют ВайПрадхи. Сыны обычно несколько часов тратят на то, чтобы подогреть своих последователей до самоубийственного экстаза, прежде чем начать атаку.
— Понимаю. Что ж, артиллерия рассеет толпу, прежде чем положение станет по-настоящему угрожающим. На это у нас сил хватит.
— Сил у нас хватит только на то, чтобы отогнать их ненадолго.
— И прервать этот коллективный психоз, или экстаз, или как там вы выразились.
— Только не в этот раз, протектор. Они просто перестроятся и начнут заново. Больше того, мы уже так измотаны, нас осталось так мало, что против решительной атаки толпы авескийцев, готовых на смерть во славу своего бога, нам не выстоять. Но это вы и сами понимаете.
— Я не желаю слушать подобных пораженческих разговоров, Чаумелль. И не желаю, чтобы их слышали другие, так что держите свое мнение при себе. Не следует подрывать боевой дух вонарцев. Если вы не ошиблись, мы встретим штурм всеми силами и со всей решимостью, как встречали до сих пор. Или вы предложите сдаться без боя, господин пророк?
— Нет, я советую нанести прямой удар Сынам, подорвать их дух. Отрубите голову, и тело может отрастить новую, — но на это потребуется время, а для нас время — это жизнь.
— Что вы предлагаете?
— Вы помните мой отчет о ДжиПайндру?
— Да. Весьма красочный рассказ с массой неправдоподобных деталей.
— Он в точности соответствовал действительности. Я рассказывал вам о Первом Жреце, который выступает сейчас в роли КриНаид-сына. Вы можете не принимать на веру всех подробностей моего рассказа, но в одном не сомневайтесь — КриНаид-сын, с которым я столкнулся — личность необыкновенная, обладающая невероятными способностями и абсолютной властью над своими последователями. Я считаю, что он и есть направляющая сила, мозг ВайПрадхов. Если убрать КриНаида, Сыны, разумеется, найдут нового вождя, но не сразу, потому что такому Первому Жрецу нелегко будет найти замену.
— Ну и что из этого, если КриНанд сидит в безопасной норе под ДжиПайндру?
— Один раз мне удалось проникнуть туда, протектор. Проберусь еще раз, и теперь сделаю то, что должен был сделать с самого начала — уберу КриНаида раз и навсегда.
Ренилл надеялся, что говорит и выглядит достаточно уверенно и убедительно.
— В жизни не слыхал большей чепухи! Вы предполагаете, насколько я понимаю, преспокойно выйти из главных ворот под носом у нескольких тысяч желтых, которые, несомненно, покорно расступятся перед вами?
— Последний подкоп к подвалу резиденции еще не замурован. Я, переодевшись авескийцем, пролезу через прорытый саперами тоннель и окажусь по ту сторону стены. После этого проберусь в храм…
— Нет, не проберетесь.
— Это вполне осуществимо, протектор.
— Совершенная чепуха! Прежде всего, вас, вероятнее всего, поймают и изрубят на куски прежде, чем вы отойдете на пятнадцать шагов от тоннеля. Но если вам и повезет выбраться в город, до ДжиПайндру вам не добраться. А если доберетесь до ДжиПайндру, то скорее всего, не попадете внутрь — не вы ли рассказывали, что в прошлый раз они два дня продержали вас во дворе, прежде чем впустить?
— Да, но на этот раз у меня есть…
— А если, по какому-то странному капризу судьбы, вам удастся проникнуть в храм, — безжалостно продолжал во Трунир, — с чего вы взяли, что сумеете справиться с Первым Жрецом, если он обладает, по вашим же словам, столь «невероятными способностями»?
Вот это вопрос! —  Ренилл молчал.
— Кажется, в прошлый раз этот КриНаид-сын сумел загипнотизировать или одурманить… одним словом, заморочить вас? Не пора ли стать умнее?
Я стал осторожней. Готов к необыкновенному. Научился бояться. 
— Словом, приказываю вам забыть все эти сумасшедшие идеи, — заключил протектор. — Вы очень неплохой стрелок, вы понимаете желтых и обычно можете предсказать их действия — вы нужны здесь. Мы не можем позволить себе даром выбрасывать вонарские жизни. Оставайтесь и выполняйте свой долг.
Опять он о долге… 
— Протектор, мне кажется, вы не приняли во внимание всех выгод…
— Я уделил вашему плану больше времени и внимания, чем он заслуживает. И не думайте нырнуть в какую-нибудь кроличью нору, Чаумелль. Таково мое решение, и говорить больше не о чем.

Говорить больше не о чем. 
Ренилл не спорил.
Следующие два часа он провел на вахте на стене, и все это время внизу не смолкало торжественное песнопение, зато с той стороны не пролетело ни единой пули. Такое необычное явление само по себе было тревожным признаком. Ничто не нарушало однообразного течения вахты, кроме появления девушки из созданной мадам Зувилль «группы поддержки часовых», которая принесла ему чашку холодного, пахнущего мятой чая. После полудня Ренилла сменили, и он спокойно закончил свои несложные приготовления.
Раздобыть авескийский костюм труда не представляло. Кладовая, примыкавшая к банкетному залу, ломилась от одежды, принадлежавшей погибшим за время осады туземным служащим. Кроме жертв холеры, разумеется. Их одежда сжигалась до последнего клочка кисеи. Но остальное тряпье, после стирки и кипячения, разрезали на бинты, которых постоянно не хватало. Даже такие нежные создания, как Тиффтиф и Цизетта, не отказывались время от времени заняться сматыванием бинтов, успокоенные мыслью, что это непыльное занятие — их честный вклад в оборону резиденции.
В кладовой было пусто, если не считать двух беженцев-слуг с Сапфирной плантации, прикорнувших на полу в уголке. Ренилл присвоил рубаху и просторные штаны, бронзовый значок касты Потока, зуфур и шляпу. Заготовленные объяснения не пригодились. Свернув добычу в узел, он вернулся в свой душный полутемный кабинет, заставленный лежаками и койками временных обитателей, но на данный момент пустой. Узел отправился в ящик стола вместе с револьвером Фойсона, обоймой патронов и волшебным подарком Зилура. Заперев ящик, Ренилл сунул ключ в карман, подошел к загороженному окну и выглянул в щелку. Теплый свет, длинные тени: по крайней мере два часа до темноты. Чем бы заполнить время?
Написать ей письмо? 
Глупая мысль. Отсюда письмо не отправишь, а если и отправишь, она его не получит. Гочалла перехватит.
Не надо недооценивать Джатонди. 
А если она получит его письмо, ответит ли?
Еще глупее. Ей от него одни неприятности. Уж конечно, девушка постаралась поскорей забыть о его существовании.
Хотя бы попрощаться. 
Эта мысль обманула поставленную им самим мысленную стражу. Не стоит отрицать возможность поражения и гибели; или, если на то пошло, победы и гибели. С другой стороны, маловероятно, что он второй раз выберется живым из ДжиПайндру. Вероятность пережить осаду еще меньше. До сих пор Ренилл не позволял себе задуматься над судьбой резиденции и ее защитников, поскольку такие размышления слишком часто не приводили ни к чему хорошему. Однако совсем отогнать черные мысли не удавалось, особенно в последние дни.
Усевшись за стол, Ренилл зажег свечу, взял перо, обмакнул его и начал писать: сперва медленно, потом все быстрей, словно рука двигалась сама по себе. Он исписал несколько страниц, пока пальцы, наконец, не устали и перо не замедлило движения. Подписался, перечитал написанное. Удивился и даже встревожился, увидев, что натворила его рука.
Ну, и что дальше? Увидеть бы ее. Ему почему-то хотелось, чтобы она  увидела его.  Но если письмо попадет в дурные руки — в руки Сынов — он поставит Джатонди в опасное положение. Он и так причинил ей довольно вреда, и нечего рисковать чужой жизнью, потакая собственной, неизвестно откуда взявшейся, тяги к самовыражению.
Он поднес уголок письма к пламени свечи, и огонек пополз вверх. Через минуту он стряхнул то, что осталось от бумаги, в пепельницу, со странной жалостью глядя на черные хлопья пепла. Дымок быстро рассеялся. Вот и все. Интересно знать, что бы она подумала, если бы прочитала?
Должно быть, сочла бы его ужасным дураком.
Он снова подошел к окну и увидел, что рабочие начали ужинать. Пока он писал, зашло солнце, и светящееся облако, вопреки всем законам природы застывшее над последним оплотом вонарцев, наливалось тусклым сиянием.
Вошел Ниен во Чаумелль, переоделся и вышел, не проронив ни слова. Выглядел он жалко: небрит, нездоров и исполнен уныния. В первый раз в жизни Ренилл пожалел дядюшку — немного.
Он снова остался один. Вот и пришло время ему тоже переодеться. Ренилл вытащил узел с местной одеждой, начал расстегивать рубаху, наткнулся на посторонний предмет и вытащил его из нагрудного кармана. Вонючий грязный бумажный пакет. Развернув обертку, он увидел незнакомый почерк и машинально начал читать прежде, чем осознал, что у него в руках. Письмо второго секретаря Шивокса, которое запихнула ему в карман Цизетта. Ренилл так и не вспомнил о нем с самого утра. Теперь глаз успел выхватить пару знакомых имен, и Ренилл стал читать дальше. Дочитал до конца и перечитал еще раз.
Очень интересно. Интересно, однако пока бесполезно. А вот если он останется жив после задуманного предприятия, и если Шивокс оправится от раны — и если хоть кто-то переживет осаду резиденции — будет что обсудить со вторым секретарем при следующей встрече.
Слишком много «если».
Ренилл сунул перепачканный кровью пакет в стол и продолжил прерванное переодевание. Сменил вонарский костюм на авескийский, прикрыл револьвер складками легкой материи. Талисман Ирруле исчез под широким зуфуром. Шляпа с вуалью от пыли спрятала некрашеные волосы и затенила светлое западное лицо.
В коридорах было полно народу, и никто не обратил внимания на высокого авескийца, сбежавшего по лестнице со второго этажа. И уж конечно, никто не признал в нем переодетого заместителя второго секретаря.
Нужный ему подвал — в самой глубине подземных помещений резиденции — был ярко освещен и тщательно охранялся.

Множество светильников освещали сырой, каменный пол и стены, кишащие насекомыми, низкие потолки, затянутые паутиной, ворох гнилой соломы, битых черепков и поломанное кресло, которое, как видно, завалялось здесь с прошлого века. Пустые ящики и бочки, прежде хранившиеся здесь, давно отправились на растопку. В северо-западном углу зияла черная дыра. Небольшое, округлой формы отверстие, в которое с трудом мог бы протиснуться человек. Конечно, если бы подкоп не обнаружили вовремя, их саперы расширили бы проход.
На полу у самой дыры устроилась компания картежников с потрепанной колодой орбанезских карт. Играли в антислеж. Ренилл узнал нескольких из них. Двое часовых в серо-коричневом, переживших гибель своего полка. Среди игроков не было ни одного авескийца. Единственный туземец — лакей Приая в'Азая — примостился в сторонке и молча занимался чисткой хозяйских сапог.
Остальные разговаривали и хохотали нарочито громко, явно рассчитывая, что разносящийся по тоннелю шум предупредит саперов о бдительности вонарцев и заставит их отказаться от нападения.
Ренилл, входя в подвал, предусмотрительно снял шляпу.
— Джентльмены, — окликнул он негромко. Его мгновенно узнали. Посыпались неизбежные шуточки:
— На маскарад собрались, Чаумелль?
— Участвуете в пантомиме?
— Приглашены на свадьбу к желтенькому приятелю?
— Или на пирушку к Сынам?
— Вот-вот, в точку попали, — признался Ренилл.
— А я вот что вам скажу, — провозгласил один из солдат. — Чаумелль собрался поиграть в терьера-крысолова!
— Ну нет, эта игра для него грубовата!
— И все-таки…
— Тогда ясно, к чему этот костюмчик. Терьеру в нем проще.
— Вот именно. Слишком уж просто. Нечестная выходит игра.
— Правила не запрещают. Я бы сказал, творческий подход!
— А я бы сказал: мошенничество! Творческий подход, ба! Знак породы в терьере — безрассудная храбрость.
— Вот и нет. Ум. Ум и хитрость. Без них никак.
— И все-таки, вырядиться под желторожего… Что-то уж больно хитро. Есть в этом что-то недостойное, что-то… склизкое.
— Это вы зря! По мне, ловкий терьер-охотник себя не позорит.
— Если он и вправду собирается сыграть в терьера!
Новоизобретенный термин «играть в терьера» обозначал излюбленное времяпрепровождение склонных к риску и кровожадности защитников резиденции. Они в одиночку прочесывали тоннели, отыскивая вражеских саперов и уничтожая их, по возможности бесшумно, посредством ножа или гарроты. Парней привлекал риск и добыча, они гордились своим искусством красться в темноте и считали себя истинными спортсменами, однако игроков находилось не слишком много, и они то и дело выбывали из игры навсегда.
— Ну, просветите же нас, Чаумелль, — нетерпеливо воскликнул в'Азай, — вы и вправду собрались в тоннель?
— Надо же когда-то попробовать, — объяснил ему Ренилл.
— Я думал, это не ваш стиль.
— Стараюсь расширить свой кругозор.
— Тогда лучше поторапливайтесь. К полуночи эту крысиную нору запечатают. Если вы не вернетесь к приходу каменщиков, мы будем считать вас погибшим и не станем им мешать делать свое дело.
— Я рассчитываю вернуться задолго до полуночи.
— Ну, тогда доброй охоты. И хорошей добычи! Ренилл, под одобрительные выкрики, приготовился нырнуть в тоннель.
— Высокочтимый. Одно слово.
Негромкий голос лакея-туземца остановил Ренилла, и он обернулся, немало удивленный, что авескиец в компании вонарцев осмелился заговорить без разрешения.
— Не подходите к выходу. Там сторожат Сыны Аона. Держитесь подальше от выхода, Высокочтимый. Ради вашей жизни.
Ренилл кивнул и встал на колени, чтобы протиснуться в узкое отверстие. Ему придется ползти на четвереньках, как и авескийским саперам и вонарским терьерам. Только, в отличие от «терьеров», Ренилл надеялся не встретить никого по пути.
Первые несколько шагов свет, сочившийся из подвала, освещал стены тоннеля, укрепленные крепкими деревянными подпорками. Но за второй опорой свет померк, а за третьей погас и сменился непроницаемой темнотой. Ренилл поймал себя на том, что боится захлебнуться этой чернотой. Дыхание стало частым и поверхностным. В складках зуфура лежало несколько спичек, но зажечь их можно было только в самом отчаянном положении. Он остановился и прислушался. Тоннель наполняли разговоры и смех охраны. За этим шумом ничего не разберешь. Если в темноте притаились авескийские саперы, они невидимы и неслышимы, как и сам Ренилл.
Он медленно продвигался вперед, то и дело нащупывая опоры вдоль стен и подсчитывая их, чтобы не терять представления о том, далеко ли забрался. Первые двадцать пять опор тоннель шел прямо, потом попалась развилка. Ренилл остановился в нерешительности. Голоса вонарцев за спиной звучали смутно и неразборчиво, а кроме них ничего слышно не было.
Подумать только, что находятся двуногие терьеры, которым нравится это занятие!
Он свернул направо, продвигаясь с особой осторожностью, и скоро понял, что ошибся. Тоннель заканчивался тупиком, перед которым обнаружилось небольшое расширение. Ренилл пошарил в темноте рукой и нащупал знакомые очертания бочонка с порохом. Дальше еще один, и еще. Полдюжины пороховых бочек прямо под стеной резиденции. Правда, слишком глубоко, толстый слой грунта поглотит большую часть взрывной волны. По-видимому, саперы намеревались проложить вертикальную шахту. Ренилл, пятясь, вернулся к развилке и тут замер, потому что его слуха достигло невнятное бормотание на кандерулезском. Потом показался свет: тонкие красноватые лучи фонаря, необычайно яркие в этой тьме. Приближались двое туземцев-землекопов. Как видно, успешная охота терьеров научила авескийцев держаться по двое.
Ренилл затаил дыхание, пропуская их мимо себя, потом скользнул во второй отросток тоннеля и с отчаянной скоростью заработал локтями и коленями. Его охватило желание вырваться из этой кошмарной пародии на «чулан бесконечности», вмещавшей, казалось, беспредельную тьму. Он не раздумывая проскочил еще два ответвления. Дальше воздух стал другим, снова запахло жизнью. Он уловил дуновение сквозняка с привкусом дыма. Тоннель свернул и пошел круто вверх. Впереди показался выход: широкий колодец, над которым сияло звездное небо. Ренилл заторопился к отверстию, но был еще далеко от выхода, когда над кромкой колодца склонилась темная голова. Щелкнул курок и властный голос окликнул на диалекте ЗуЛайсы:
— Кто там? Говори, или умрешь.
— НайВук. — Откуда выскочило это имя? Ах да, лакей Зувилля. Получил пулю в живот. Умер в БЗ пять дней тому назад.
— Ты не из наших…
— Я — НайВук из касты Потока, бывший лакей высокочтимого плантатора Зувилля. Я был червем, пресмыкавшимся в навозе вонарских свиней. Я был глуп, жалок, я был рабом. Но боги, снизойдя к моим горестям, наконец даровали мне мудрость. Они явились мне во сне и указали путь. Тогда я взял нож и перерезал глотку своему господину. Он лежит мертвый в красной луже. И его жена не избегла моего ножа, и его дети не ушли от мести. Я плюнул в лицо своего высокочтимого господина, я мял груди его жены, я пил кровь его старшего сына, и вот я пришел, очищенный духом и горящий желанием служить Сынам Отца.
Над тоннелем тихо переговаривались. Ренилл ждал. Вскоре снова послышался голос часового:
— Совершенная покорность воле Предела… 
— единственно истинная свобода. —  Ренилл легко подхватил строки Первого Самоотречения. — «Я» преграждает путь к Истоку. В небытии  — бесконечность разума Отца. 
Он мог бы и продолжить, но его прервали.
— Ты — Сын. Благодари богов за спасение. Выходи. — Силуэт головы исчез. Разговор наверху возобновился.
Ренилл задумался, не вышибут ли ему мозги, едва голова покажется над краем отверстия. Однако он подполз к выходу, выкарабкался наверх и очутился в скверике особняка, отделенного от северной стены резиденции только узкой улочкой. Особняк, принадлежавший беззастенчиво разбогатевшему вонарскому банкиру, остался цел по вполне понятной причине. Его высокие окна и близость к резиденции обеспечивали весьма удобную позицию для местных снайперов.
В сквере горел небольшой костерок, разведенный, конечно, только ради освещения. Тепло этой душной ночью было излишним. Однако по сравнению с застывшим мраком тоннеля или пропитанным зловонием смерти воздухом резиденции здесь дышалось легко и свободно. Полдюжины зулайсанцев, сидевших вокруг костра, откровенно разглядывали Ренилла.
Пусть пялятся, сколько влезет, с его внешностью все в порядке. Лишь бы не потребовали снять шляпу.
— Добро пожаловать, Брат, — наконец вымолвил один из них. Он тоже носил знак Потока, и общность касты устанавливала между ними своего рода братство. — Ты останешься с нами?
— Я отведал вонарской крови, и она пришлась мне по вкусу, — ответил Ренилл. — Где смогу я утолить мою жажду?
— Вступай в отряд Бхансатту Крылатого, что расположился перед большими воротами, — посоветовал ему собрат по касте. — Там ты скоро утолишь свою жажду, и да пошлют тебе боги богатую добычу.
Опять то же пожелание!
Ренилл многословно поблагодарил советчика и удалился, якобы в поисках Бхансатту.
Он снова оказался на улицах Малого Ширина, но теперь выстроенные в западном стиле дома были сожжены или разграблены, сады и парки выкорчеваны, а на перегороженных баррикадами бульварах хозяйничали авескийцы. Ренилл без труда замешался в толпу. Никто не признал в нем Высокочтимого. Он мог идти куда вздумается и делать, что пожелает.
Во Трунир будет в ярости, когда узнает. Он, конечно, ни на минуту не поверит в эту выдумку с «игрой в терьера». Если каким-то чудом им обоим случится выжить, протектор способен в гневе даже выполнить ту угрозу насчет «злостного неповиновения в чрезвычайной ситуации». Два года тюремного заключения, припомнил Ренилл.
Хорошо еще, что я не военный. Он бы меня расстрелял как мятежника и дезертира. 
Дезертирство. Эта мысль первый раз пришла ему в голову, и вдруг стала всепоглощающей. Дезертировать.
Ведь ему, единственному среди вонарцев, удалось выбраться из осажденной резиденции, и теперь он свободен. Свободен как ветер. Ничто не заставляет его возвращаться в ДжиПайндру с его жуткими чудесами. Ренилл только сейчас осознал, какой ужас внушает ему храм с кошмарным Первым Жрецом и тем существом, затаившимся в Святыне.
Он не обязан возвращаться туда. У него есть выбор. Взгляд невольно обратился на север, туда, где у подножия холмов стоял УудПрай. Конечно, сейчас его не видно. Но еще не поздно — если выйти сразу, к рассвету Ренилл доберется до обветшавшего чуда света. Они еще будут спать. Он перелезет через стену, проберется в окно первого этажа и по бесконечным коридорам отправится к покоям гочанны.
Знать бы, где это…
Не важно, найдет. Он найдет гочанну. Осторожно разбудит, в надежде, что девушка не завизжит при виде него… Джатонди не завизжит. 
Разбудит, и они поговорят, и он скажет все, что ему не дали сказать тогда, при прощании. И может быть, на этот раз она решится уйти с ним, и они смогут уйти… Куда? Весь мир открыт. Например, Лапти Ума. Или Траворн. Или Стрель. Да куда угодно.
Резиденция падет, ее обитателей перебьют, и пришельцы с запада будут изгнаны сперва из Кандерула, а затем и из соседних стран.
Нам давно следовало бы уйти.
Очищенной от иностранного влияния Авескией будут править Сыны. Сыны, с их жалкими Блаженными Сосудами и устрашающими, изуродованными младенцами-полукровками. Убийцы с ядовитыми ящерицами и одурманенные безмозглые жрецы-фанатики. Жестокое и прожорливое божество, чудовищный и уродливый Бог-Отец.
Можно повернуться спиной, но это навсегда останется с ним.
Он вонарец. Он выполнит свой долг. 
Как все просто для во Трунира. Странно, что Ренилл не может забыть этих слов.
Каждый, в ком есть хоть капля чести, знает, в чем его долг. 
Снова во Трунир. Не склонный к умствованиям и не знающий сомнений.
Вы носите имя во Чаумелля… да наш ли вы, в конце концов? 
Не совсем ваш, и никогда им не был…
Великий Гимн Аону загремел в ночи. Ренилл очнулся, словно пришпоренный этим звуком, и зашагал вперед. Никто не задерживал его. Он не знал ни куда идет, ни сколько прошло времени. Каменные змеи Врат Питона и узкие переулки Старого Города мелькали словно затянутые дымкой. Потом Ренилл вынырнул из тесноты и обнаружил себя стоящим на площади Йайа, в Сердце города, и перед ним возвышалась Крепость Богов.

13

Ворота, как всегда, стояли распахнутыми настежь. Ренилл пересек площадь и, пройдя под знаком уштры, обнаружил, что двор храма полон народа. Невиданные толпы верных собрались у подножия огромной статуи Аона-отца. Багровый свет храмовых светильников омывал сотни скорчившихся на четвереньках в позе высшего почтения фигур, а воздух гудел от песнопений.
В прошлый раз, несколько недель назад, Ренилл полз к подножию кумира на четвереньках, то и дело прижимаясь губами к каменной мостовой. Но в такой густой толпе не было нужды изображать набожность. Площадь у ног мраморного Отца словно ковром была выложена телами. Ренилл мог без труда затеряться в круговерти людей, пытающихся найти себе место для молитвы. Ренилл влился в толпу, держась поближе к стене и незаметно направляясь к юго-западному углу двора, откуда вонь разлагающихся отбросов отгоняла верующих. Там располагалась запомнившаяся ему дверца, через которую он бежал, преследуемый вивури. Конечно, теперь она заперта, и наверняка охраняется кем-то из Сынов.
Он извлёк из-за пояса эфирный талисман, сосредоточился, как его учили, и пузырь начал мерцать. Когда сияние стало ровным и уверенным, Ренилл ногтями выбил на досках запертой двери быструю дробь. Немой язык неофитов ДжиПайндру. Привычная череда ударов, означавшая просьбу впустить, должна была привлечь внимание невидимого стража.
Дверь открылась. На пороге башней воздвигся рослый Сын Аона. Уловив луч его внимания, Ренилл отбросил его обратно к источнику, и страж оцепенел, погруженный в самосозерцание.
Обогнув окаменевшую преграду, Ренилл вошел в ДжиПайндру. Он взмок и тяжело дышал. Даже самый тупой человеческий ум оказывает существенное сопротивление манипуляциям с помощью магии, и на его преодоление ушло немало сил. Зато ощущение чуда, чувство дикого торжества снова захлестнуло Ренилла, еще сильнее, чем в прошлый раз. Да, волшебство — приманка, перед которой невозможно устоять.
Волшебство, другого слова не подберешь. Невеждам оно внушает трепет. Однако все, существующее под солнцем — естественно, старался уверить себе Ренилл. А… Тот?
Должно быть естественное объяснение. Где-то… Он снова стоял в освещенном адским сиянием каменном коридоре. Вернулись кошмарные воспоминания. В глубине души, понял Ренилл, он надеялся, что проникнуть в храм не удастся. Однако удалось. Остается только найти и уничтожить КриНаида — если это вообще возможно.
Не хотелось ему искать КриНаида. Первый Жрец — кто угодно, только не человек. Стоит вспомнить силу этого чуждого разума, вторгавшегося в его душу, и решимости как не бывало. Возвращается память собственного бессилия и страха. И отчетливее всего всплывает в сознании холодная насмешка в голосе КриНаида-сына.
Да, он боится жреца почти так же сильно, как ненавидит.
Оцепеневший страж скоро придет в себя. Лучше пусть очнется в одиночестве. Ренилл заторопился дальше по коридору. Ноги сами вспоминали дорогу и уверенно несли его вниз: по переходам, по узкой, скользкой лесенке, где красные светильники уступали место зеленоватому свету хидриши,  сквозь разверстую пасть гигантской маски Аона-отца — все ниже и ниже, в переплетение коридоров, которые бедняжка Чара называла невыразительным словом «внизу».
Здесь, в сердце храма, ему предстояла охота. Здесь было единственное место, где можно было найти КриНаида-сына.
Ренилл не опасался случайных встреч, надеясь, что на одну ночь его маскарада хватит. Однако проверить достоверность костюма не пришлось — он никого не встретил. Кроме стража у двери, на пути не попалось ни единого Сына Аона.
Любопытно. По ночам жрецы в капюшонах бродили но всему храму, но нынче их нигде не было. Только раз он видел такие пустынные коридоры: в ночь, когда все обитатели ДжиПайндру собрались на церемонию Обновления. Может, и теперь они в зале Собрания?
Воспоминание о том обряде обожгло мозг. Как ни старался, Ренилл не мог его отогнать. Несколько шагов он сделал, ничего не видя перед собой.
Прошло. Он заметил, что стоит перед дверью, которую Чара назвала «Избранные». За этой дверью, по-видимому, находилась общая тюремная камера несчастных девчонок, еще не достигших зрелости, которая сделала бы их пригодными к использованию. Изнутри не доносилось ни звука. Засов оказался отодвинут. Повинуясь порыву, Ренилл приоткрыл дверь и заглянул в щелку. Большая полутемная комната, то ли казарма, то ли спальня весьма аскетичной школы-интерната с рядами коек вдоль стены. Все койки оказались пусты. В комнате никого. Странно. У Ренилл а сложилось впечатление, что Сыны не позволяют кладовым пустеть.
Он закрыл дверь и пошел дальше, задержавшись на этот раз у плотно закрытой двери Собрания. Из зала доносился напев Великого Гимна. Волосы на загривке встали дыбом. На миг настоящее ускользнуло, и он вернулся в прошлое, снова ожидая начала обряда Обновления. Теперь он знал, что будет, но был бессилен предотвратить это.
Гимн мощно гремел, возносимый множеством голосов. Кроме нескольких часовых, все Сыны Аона, должно быть, здесь. В душе шевельнулось безрассудное желание оказаться среди них.
Чтобы хоть раз выстрелить в КриНаида, когда он появится. Самоубийство, зато наверняка. 
Может, и так. Но Ренилл чувствовал, что подоплекой безумного стремления было иное. Стоит войти, запять свое место среди забывших себя верных — и он не станет стрелять. На этот раз он будет поглощен, потеряет себя. И, что хуже всего, после этого Сыны позволят ему жить дальше. Перед глазами встал образ КриНаид-сына. Жреческое одеяние усыпано талисманами Ирруле. Познав силу дара Зилура, Ренилл научился уважать их мощь. Нельзя допустить, чтобы КриНаид произнес… за неимением лучшего названия — заклинание.
Первый Жрец наверняка где-то рядом. В Собрании? Нет. Обряд едва начался.
Ренилл заставил себя сделать шаг. Дверь осталась позади, и Великий Гимн лишился зловещей притягательности. Когда Ренилл повернул за угол, звуки его окончательно смолкли. Перед ним оказалась еще одна из бесчисленных дверей. Не похожая на другие. Ее поверхность переливалась свечением морских волн под луной, а очертания казались неопределенными, словно расплывались перед глазами. «Восславление», — назвала ее Чара.
Удивленный Ренилл остановился и услышал тихий всхлип. Детский голосок? Нет, женский. Какая-нибудь жалкая, отупевшая Избранная, ожидающая явления божества. Лучше не думать о ней, нет времени…
Но руки уже двигались сами, отодвигая засов и открывая дверь. Он успел заметить зеленый свет хидриши, отражающийся в черной ряби стен, а потом к нему шагнула и, споткнувшись, упала на грудь гочанна Джатонди. Ренилл почувствовал сладковатый аромат курений.
Ему на мгновенье пришло в голову, что он бредит,, отравленный дурманом испарений. Но легкое, дрожащее тело в его объятиях было настоящим, слезы — тоже…
Крепко прижав к себе девушку, он выговорил первое, что пришло в голову:
— Твоя мать отдала тебя этим людям?!
— Нет, что ты. Она никогда бы… — Джатонди подняла на него глаза. Дыхание ее срывалось, но она уже не плакала. — «Этим людям»? ВайПрадхам? Мы в ДжиПайндру?
—Да.
— Я так и думала. Но не была уверена.
— С тобой все в порядке?
— Испугалась. А в остальном все хорошо.
— Как ты сюда попала?
— Они просто поймали меня на улице, прямо перед вонарской резиденцией, и притащили сюда. Была ночь, никто не видел. Я тоже их не разглядела. Должно быть, жрецы, другие не посмели бы.
— Ты была одна? Она кивнула.
— Почему? Что ты делала одна на улицах ЗуЛайсы?
— Я убежала из УудПрая. Пришлось. Мать заперла меня, ты ведь знаешь. Она хотела отдать меня в жены НирДхару Дархальскому.
— Веселому монарху-многоженцу?
— Я не вижу ничего смешного.
— Да и я тоже, И ты сбежала?
— Да. Спустилась из окна на связанных простынях.
— Когда?
— Когда… — Девушка на минуту закрыла глаза ладонями. — Точно не знаю. Когда ты ушел? Вскоре после этого.
— Довольно давно. И все это время ты была здесь?
— Должно быть, так. Я была в этой комнате… здесь все путается.
— Тебя мучили?
— Меня никто не трогал, даже не угрожали. Я никого не видела, и ни с кем не говорила… но я их слышала, все время слышала голоса. Они никогда не смолкали, сводили с ума. Наверное, я бы и сошла с ума, если бы не оторвала клок юбки и не заткнула себе уши. Все равно слышно, но все-таки легче. Но даже если не слышно голосов, повсюду эти искаженные лица и… и… что ты так смотришь? Думаешь, я рехнулась, да?
— Нет.
— Конечно, думаешь. Я понимаю, что говорю бессвязно, и это кажется безумием, но…
— Джатонди. Я не считаю тебя сумасшедшей, хотя не удивительно было бы сойти с ума после того, что с тобой сделали. Я думаю, что ты измучена и одурманена, и что кое-кто поплатится за это жизнью. — Я уж постараюсь  … — добавил он про себя.
Джатонди немного расслабилась, пару раз глубоко вздохнула и перестала дрожать.
— Когда открылась дверь и я увидела тебя, то думала, что и в самом деле сошла с ума, — призналась она. — Мне так часто это снилось, что я решила: снова сон, только наяву.
«Все будет хорошо», — хотел сказать Ренилл, но не сказал. Она не из тех, кому нужны лживые утешения.
— Да я сама чуть не свела себя с ума, — продолжала девушка, — без конца мучаясь вопросом, что случилось бы, окажись я умнее и осторожнее той ночью, не направься прямо в резиденцию…
— Так ты направлялась в резиденцию?
— Это показалось мне лучшим выходом. Просить политического убежища, понимаешь?
— Так ты не знала, что мы в осаде? Окружены разгневанной толпой и загнаны в ловушку?
— Значит, ты не попал туда, вернувшись из УудПрая?
— Я успел до начала осады и прошел без труда. С ночи первого штурма служил в отряде обороны.
— Я что-то плохо соображаю. Эта комната…— Джатонди указала себе за спину, но не повернула головы, чтобы не видеть камеры Восславления. — Не понимаю, как ты оказался здесь? И зачем?
— Мне удалось выбраться из резиденции через подкоп, проложенный авескийскими саперами. Я ведь легко могу сойти за местного жителя. Что касается «зачем», — я собираюсь убить Первого Жреца. На мой взгляд, это самый простой способ подорвать власть их культа. Надеюсь, ты не возмущена?
— Если и возмущена, то только тем, что ты рискуешь столь многим ради ничтожной цели. Ты выбрался из резиденции, значит, мог выбраться и из ЗуЛайсы, и спастись. Вместо этого ты явился сюда — и все ради того, чтобы убить одного человека?
— Я вижу, ты мало знаешь о КриНаиде. Он — необыкновенный человек, и потеряв его, ВайПрадхи вряд ли оправятся.
— Все равно, дело того не стоит. Ладно, убей их вождя, если сумеешь. Но что в том пользы, если бог — или слон… называй, как хочешь — останется среди нас? Ты только без толку разгневаешь Отца.
— Польза будет. Я видел существо, называемое Аоном. Оно есть. Но за все годы, с тех пор как мы, вонарцы, поселились в Авескии, оно не проявляло себя. Может, дремало, может, просто не замечало нас. Аон никогда не показывался за пределами храма, и Его воля исполнялась людьми. В последнее время его смертные служители стали проявлять излишнюю активность. Лишив их предводителя, мы заставим жрецов на время утихомириться. Может быть, тогда и Аон-отец снова погрузится в прерванный сон.
— А может, ты навлечешь гнев божества на всю Авескию.
— Умираешь от страха, измучена, а все споришь!
— С другой стороны, — продолжала Джатонди, — мы с тобой можем выбраться из ДжиПайндру и вместе покинуть ЗуЛайсу. Еще не поздно.
— Боюсь, что для меня уже поздно, — возразил Ренилл. — Я использовал Зеркало Ирруле, чтобы отвлечь стража у дверей. Теперь он наверняка пришел в себя и поднял тревогу. Меня уже ищут.
— Но Зеркало еще при тебе?
— Я не сумею воспользоваться им второй раз, а если бы и мог, не стал бы. Но я могу отдать талисман тебе. Ты ведь слышала наставления своей матери. Сумеешь сама выбраться из храма, а потом…
— Да, что потом?.. Может, стану женой НирДхара Дархальского? Или побегу в Малый Ширин полюбоваться, как толпа разносит вонарскую резиденцию? А потом наймусь в чахсу?
— Ты сможешь отправиться куда захочешь и делать, что вздумается.
— Без единого цинну?
— Не может быть! У тебя ведь есть друзья, родственники. В конце концов, разве ты не гочанна Кандерула из касты Лучезарных?
— Нет, если матушка лишила меня наследства. Как глава семьи она имеет полное право лишить меня имени и касты.
«Нищая и отверженная, — подумал Ренилл, — и все из-за него. Она бежала из УудПрая, попала в руки Сынов — тоже из-за него. Неизвестно, удастся ли ей спастись, а если она и выберется из храма, молодая жизнь ее пошла прахом — из-за него». В груди что-то сжалось, но думать об этом было некогда, потому что Джатонди продолжала говорить:
— Между прочим, я ненавижу Сынов за то, что они сделали со мной, с моей матерью, с моим народом. Только ненависть не дала моему разуму разлететься на тысячу кусков в этой камере. Если смерть Первого Жреца действительно подорвет их силы, как ты утверждаешь, я рада, что смогу помочь в этом деле. Надеюсь, тебя  это не возмущает?
— Самую малость. — Эта тоненькая девушка выкована из стали. 
— Кроме того, — добавила Джатонди, — речь идет и о тебе. Больше всего на свете я желаю твоего спасения. Но ты не согласен отказаться от своего замысла. Я не могу переубедить тебя, бесполезно и стараться, так что теперь я могу ответить на вопрос, который ты задал мне однажды.
— Припоминаю…
— Но, может быть, ты говорил тогда, не подумав?
— Совершенно не подумав, зато от всего сердца. После я сам дивился своей дерзости. Но разве сейчас время говорить об этом?
— Когда же еще? — не услышав ответа, Джатонди продолжала: — На твой вопрос я отвечаю: «да». Я пойду с тобой.
Слишком поздно,  подумалось Рениллу, и все же его залила теплая волна счастья.
— Мы будем вместе, пока это в наших силах, — сказала Джатонди. — Наши жизни будут едины, и вместе мы убьем КриНаид-сына.
— Что?
— Вместе мы убьем…
— Нет! И не думай.
— Ты не желаешь моей помощи?
— Не желаю.
— И не хочешь уйти из ДжиПайндру вместе со мной?
— Не могу.
— Значит, я неправильно поняла твой вопрос.
— Ты все поняла правильно. «Мы будем вместе, пока это в наших силах». Именно этого я и хочу, но сейчас тебе со мной нельзя.
— Мы должны быть вместе, но мне с тобой нельзя… Я чего-то не понимаю. Я — Лучезарная, и не тебе насмехаться, когда я предлагаю свою жизнь…
— Я и не думаю насмехаться! По-твоему, я должен просить тебя запятнать руки кровью?
— Ах, Ренилл! — теперь она улыбалась. — Как наивны люди запада!
— Ты понимаешь, чем это может кончиться?
— Ничего невыносимого мне не грозит. Я в полной безопасности, видишь? — ее рука нырнула в складки зуфура и показалась вновь, сжимая крошечный кинжальчик. — Вот мое спасение и моя свобода. Могу поделиться и с тобой, если надо будет. Видишь, нам нечего бояться.
— Вижу. — Жалость и восхищение боролись в нем. — Убери пока. Ты победила. Кстати, твоя матушка ошибается. Несмотря на вонарское образование, ты по-прежнему авескийка.
— Всегда. — Клинок вернулся в тайник. — Матушка не согласилась бы с тобой, да и вряд ли она станет думать об этом. Она удалила меня от себя и похоронила память. Теперь она, должно быть, вовсе забыла о моем существовании.

— Низость. — Руки гочаллы Ксандуниссы стискивали подлокотники кресла. Взгляд прожигал пустую стену. — Низость. Невыразимая низость.
Она не замечала, что говорит вслух. Не замечала, ела, пила или спала вообще за последние несколько дней. Должно быть, что-то ела, раз еще держится на ногах, но не запомнила, да это и неважно. В памяти не осталось места ничему, кроме лица дочери и видения ее ужасной гибели.
Письмо ВайПрадхов лежало на столе перед ней, но гочалла не смотрела на него. Каждое слово было выжжено в памяти раскаленным железом.
Они замучат Джатонди, убьют. Открыто угрожают. Уступив им, она сможет выкупить жизнь дочери, но не свободу. Они никогда не расстанутся с такой ценной заложницей. Джатонди останется жить, заточенная в каменных недрах ДжиПайндру, и ее жизнь будет вечно зависеть от покорности ее матери велениям Сынов. Гочалла Кандерула, уже лишенная вонарскими захватчиками богатства и славы, пожертвует последними остатками достоинства — духовной властью над подданными и свободой распоряжаться ею — и к власти придут ВайПрадхи.
— Низость, — снова пробормотала она. Дикари, мясники, безжалостные фанатики. Хуже вонарцев, если такое возможно. Авескийцы — но не люди.
Хуже… да, это правда, хуже вонарцев. Джатонди была права.
Убийцы, безумцы, демоны — и гочалла Кандерула должна им покориться?
Не колеблясь. Нет ничего — поняла за эти потерянные дни Ксандунисса — чего бы она не отдала, нет унижения, на которое она не пошла бы, чтобы спасти жизнь дочери.
Только дочь не захотела бы этого.
Она видела перед собой лицо Джатонди, слышала ее голос:
Я готова броситься в пылающий костер, и бросилась бы с радостью, если бы думала, что мои муки и смерть послужат Кандерулу. 
Она сказала это, и не лгала. Джатонди презирает Сынов, она скорее умрет, чем увидит, как они правят страной, скорее умрет в муках, чем станет служить им.
Она отвергнет жизнь, купленную такой ценой. Да и что это будет за жизнь — замурованной навеки в Крепости Богов, беспомощной униженной пленницы. И так десятилетиями? Она не захотела бы такой жизни. Чего бы она хотела?
Будь она здесь, она бы на коленях умоляла мать отказать ВайПрадхам. Ксандунисса раз десять бралась за перо, даже написала одну или две фразы — но не могла заставить себя подписать смертный приговор дочери. И так же невозможно оказалось принять требования Сынов. И вот дни проходили, а она бездействовала.
При иных обстоятельствах она прибегла бы к помощи Вонара. Да, размышляла гочалла, она готова обратиться к врагам, и ни достоинство, ни самоуважение не помешали бы ей смиренно молить о спасении гочанны. Она бы целовала ноги во Трунира, или пол под его ногами, если нужно.
Какая насмешка — теперь, когда она готова на любые унижения, они бесполезны. Вонарская резиденция и все ее обитатели несомненно обречены. Если вонарские войска и явятся наконец, чтобы отомстить за убийство соотечественников, они найдут всю ЗуЛайсу, а быть может, и весь Кандерул, восставшими против них с оружием в руках.
Нет, вонарцы уже не помогут Джатонди. Но есть Другие. Они помогут, если пожелают. Другие, чья сила неизмеримо превосходит силу человека, будь то вонарец или авескиец. Со времени правления Ширардира Великолепного царствующий дом Кандерула пользуется благосклонностью меньших богов. Потомки Ширардира, во имя давней дружбы, раз в поколение могут воззвать к своим божественным союзникам. К этому праву не прибегали всуе, потому что дух Ирруле, мягко говоря, непредсказуем, и пустые или легкомысленные обращения могли нарушить связь навсегда. Воистину, за все эти века потомки Ширардира ни разу не злоупотребили почетным правом. Напротив, из уважения или из осторожности, если не из страха, они избегали божественного вмешательства в свои дела.
Избегали так усердно, что все воспоминания о встречах с обитателями Ирруле затерялись в веках. Это и тревожило Ксандуниссу. Сама она, уже несколько десятилетий владея полученными от предков знаниями, ни разу не прибегла к ним. Так же поступал ее отец и дед. В сущности, во дворце УудПрай не сохранилось ни одного свидетельства общения с богами, с того дня, когда Ширардир закрыл врата за удаляющимися гостями из Сияния.
Никто никогда не осмеливался воззвать к Ним. Быть может, Их дружба к правителям давно угасла. Быть может, Им покажутся утомительными жалкие притязания смертных. Быть может, дерзость человеческого существа даже вызовет Их гнев. Но хуже, много страшнее была мысль, что на зов не ответят.
Ведь может статься, царственный оклик, долженствующий вознестись к пределам Ирруле, уйдет… в ничто. В пустое, молчащее, беспредельное пространство. Вот чего в глубине души всегда боялась гочалла.
Если там — ничто и никого, если богов нет, или они Далеки, недосягаемы, и им все равно, что их не существует — она не хотела этого знать. Если ее вера основана на заблуждении… если нет в жизни высшей цели… если жизнь пуста — она не хотела об этом знать. Пока не знаешь, можно надеяться. Должно быть, и предки ее чувствовали то же самое, раз ни один не испытал своей силы. Даже под угрозой вторжения Вонара; даже когда истощалось достояние рода; даже когда несравненный УудПрай грозил обратиться в руины.
И она никогда не думала нарушать это шаткое равновесие. Она гнала от себя всякую мысль об этом. Но теперь, когда Джатонди умрет, или хуже… если мать не сумеет спасти ее — теперь эта мысль вернулась.
Пора действовать. Давно пора.
Гочалла встала. Суставы разгибались с трудом: она много часов просидела без движения. За окном было темно. В комнате горели светильники. Должно быть, Паро заходил, чтобы зажечь их, в сумерках. Она не заметила. На столе оказался поднос с едой. Гочалла только сейчас увидела его. Есть не хотелось, но во рту пересохло. Она напилась прохладной воды с лимоном, встала, взяла светильник и вышла.
Торопливо прошла по коридорам, через ветшающий тронный зал и вниз — к Святыне Ширардира. Проговорила стишок-пароль, и слышащий замок открылся. Она помедлила, затем, стиснув зубы, вошла и затворила за собой дверь. Она не входила сюда с того ужасного дня, когда застала здесь дочь. И не думала когда-нибудь возвращаться.
Огромная, молчаливая, жуткая — Святыня Ширардира не менялась веками. Гочалла постояла минуту, проникаясь ее сумрачным духом — и принялась за дело. Движения ее были точны и быстры, потому что сделать предстояло немало. Ни разу она не помедлила, чтобы свериться с записями и фолиантами, выстроившимися на полках. Каждое движение запечатлелось в памяти так ярко и отчетливо, что ошибиться казалось невозможным.
Все происходило легко и естественно, словно она проделывала это не в первый раз, В каждом ее действии скрывалась какая-то странная красота. В иное время, в ином мире, она могла бы наслаждаться.
Наконец все приспособления и составы были собраны, отвар, придающий силу разуму, выпит. Свет, разгорающийся в ней, предвещал, что дух ее способен выйти за обыденные пределы, а пламя преисподней, пылающее в расщелине, нагревало вещество человеческого мира, разрушая его устойчивость.
Все было готово. Гочалла глубоко вздохнула и заговорила, напевно произнося слова, способные освободить разум от уз материи; слова, собирающие лучи сознания, словно сквозь линзу, в единую пылающую точку; слова, которые она думала передать когда-нибудь дочери, как отец передал их ей…
Не время сожалеть.
Разум встречал препятствия и преодолевал их с необычайной легкостью. Радостно было дать волю копившемуся столько лет гневу. Ярость придавала ей силу, и все преграды рухнули в долю секунды. Податливая материя человеческого мира расступилась перед ней. Она почувствовала, как в ней прорвалось что-то, ощутила боль душевной раны — и вот она в новом, незнакомом пространстве — и оно безгранично. Бесконечность была вокруг нее и в ней самой, и гочалла Ксандунисса поняла, что дверь открыта.
Она открыла глаза. Знаки, вырезанные на ступенях в конце зала, светились. За аркой, в непроницаемой тьме, разгоралось… Сияние. Перед ней отворились Врата Ирруле — страны богов.
Гочалла прищурилась от яркого света, но не отвела взгляда. Древние слова призыва вырвались из ее уст.
Голос затих. Тишина, бесконечная тишина и невыносимое сияние. Время перестало существовать. Для гочаллы Ксандуниссы прошла вечность; быть может, в другом измерении прошло еще больше.
Она ждала, и свет, разгорающийся за аркой, питал надежду в ее душе. Она ждала, и вот свет, или какая-то часть его, пришла в движение, выплеснувшись сверкающими волнами на ступени врат. Ужас охватил ее, но она не двинулась с места. Замерев, гочалла следила, как бесформенные волны собираются в плотные, сверкающие сущности. Невозможно было глядеть на них дольше одного мгновения — слишком ослепительны были они для глаз человека, слишком чужды его разуму. Гочалла моргнула, дыхание вырвалось из ее груди всхлипом. В слезах, заливших ее лицо, смешалась радость и боль, ибо теперь она наконец знала, что Они — существуют, дабы наполнить вселенную смыслом. Они были здесь, Они были реальны, Они были с ней. Она даже узнала некоторых из Них. Здесь была Хрушиики… Нуумани — Небесная Танцовщица… Арратах… и другие, кого она не знала или не могла узнать в изменчивых, ошеломляющих силуэтах.
Святыня Ширардира, как ни просторна она была, не могла вместить их всех, и все же, каким-то чудом, вмещала. Сущность богов, неподвластная законам обычной материи, казалось, изменяла по воле Их и пространство, и время этого мира. Для человека зрелище это было непостижимо и опасно.
Гочалла Ксандунисса вынуждена была опустить взгляд. Она не могла больше выносить Их вида, но тем сильнее ощущала Их присутствие, и расположение и спокойное, сдержанное любопытство.
Она упала на колени. Слова на мгновение застряли в горле и вырвались криком:
— Божественные Ирруле, к вам взываю! Спасите мою дочь!

Камера Восславления осталась позади. Они спустились по лестнице вниз. Там, за коротким проходом, оказалась древняя деревянная дверь, глубоко утопленная в полированном камне. Джатонди толкнула створку, и перед ними распахнулась пустынная зала Мудрости.
В дальнем конце галереи лежала тьма. В ней обозначилось еще более черное пятно — вход в помещение, которое Чара называла Святыней. Чара, вспомнилось Рениллу, боялась этого места больше смерти.
Он взял Джатонди за руку, и они вошли внутрь. Темнота поглотила их, и вдруг обрела голос. Древний, металлический, вибрирующий голос. Голос тьмы был голосом КриНаида.
— Они собрались и ждут, — объявил Первый Жрец на древнем чурдишу.
Волосы у Ренилла на голове встали дыбом. Ответа они не услышали.
— Они ожидают Тебя.
По-прежнему нет ответа. Ренилл оглянулся на свою спутницу. Напрасно. Она была невидима, скрыта темнотой. Но рука в его руке по-прежнему была теплой.
— Все жрецы света, все женщины-сосуды, все они ожидают Тебя, — уверял КриНаид-сын. — Их внутренний свет насытит Тебя и восстановит Твои силы. Их жертва возвратит Тебе цельность. Великий, примешь ли Ты их дар?
Тишина.
Услышь меня, Аон-отец.
Тишина.
— Услышь меня. . 
Странно. Рениллу почудилось, что какое-то человеческое чувство — нетерпение или даже страх — прозвучало в нечеловеческом голосе Первого Жреца. Всего на миг. Вот он заговорил снова, с привычной .уверенностью:
— Великий. Обновление возродит Твою прежнюю славу, и первая из Сосудов, готовых принять Твой возгорающийся пламень, не могла сдержать своего рвения. Алкая Восславления, она явилась сюда, перед лицо Твое. Вот стоит она на пороге. И с ней другой, так же жаждущий раствориться в Тебе. Молю, исполни их желания.
— Вы, двое, стоящие в темноте, войдите. — Теперь Первый Жрец говорил на вонарском. — Мы рады вам.

14

Ренилл услышал, как сквозь зубы втянула в себя воздух Джатонди, почувствовал, как похолодела ее ладонь. Сердце у него в груди стучало. Он вынул револьвер. Пусть цели не видно, но тяжесть оружия в руке внушала уверенность.
Они вместе шагнули вперед сквозь непроглядный мрак. Как видно, дверью в Святыню служила стена тьмы. Воздух, тяжелый и плотный, сдавил грудь. Потом темнота чуть отступила, и Ренилл различил очертания профиля Джатонди. Они шли, и свет впереди разгорался. Теперь можно было понять, откуда он исходит.
Первый Жрец КриНаид-сын стоял неподвижно: высокая фигура в просторном одеянии, лицо скрыто золотой маской. Десятки талисманов Ирруле сверкали на его плечах и груди, а из отверстий маски лился зеленоватый свет. Бледный ореол окружал жреца и лежал светлым пятном на сыром каменном полу. За пределами этого круга Святыня утопала во мгле.
Ренилл и Джатонди стояли в темноте, но не сомневались, что жрец видит их.
Видит насквозь. Его сила пронизывала воздух, молниями срывалась с амулетов, и Ренилл ощутил давление проникающего в его разум чуждого сознания, как чувствовал его прежде, в кошмарную ночь Обновления. Он был настороже, но стражи его сознания отступили, затаились в глубинах души, не устояв перед мощью вторжения. Все в нем горело, но в чувствах не было больше спасения. Теперь, как и тогда, помочь ему могло только полное самообладание. В ту ночь Ренилла спасла наука старого Зилура, но сейчас, лицом к лицу с КриНаидом, в самом сердце ДжиПайндру… Дворец Света казался далеким и недостижимым. Быть может, он вспомнил бы путь, если бы удалось собраться с мыслями, но голос КриНаида снова звучал прямо в голове и сосредоточиться было невозможно.
— Мы ожидали твоего возвращения, — заметил КриНаид.
Не верить ему было невозможно. Слова, голос шли прямо в душу, или исходили оттуда.
— Нет нужды таиться.
Ну конечно же, этот голос звучит в его мыслях. Это ощущение было испугало Ренилла, но он уже привыкал к нему. Тревога и сопротивление начали отступать. Он, словно ребенок, боялся неведомого, но теперь пришло новое понимание. Ясно ведь, что Первый Жрец не желает им зла, и никогда не желал.
— Вас всегда были готовы принять здесь. Нашей радости нет предела.
Ренилл почувствовал себя пристыженным. Он думал о Сынах и об Отце дурное. Все вонарцы думали о них плохо, без малейших на то оснований. Они показали себя пристрастными, невежественными слепцами. Но еще не поздно исправиться.
— Никогда не поздно, — заверил его КриНаид. Как он раньше не заметил благозвучности этого проникающего в душу голоса?
— Любовь Отца объемлет весь род людской. Его любовь дарует тебе цельность. Отдаваясь Ему, ты наконец обретаешь себя.
Где-то в глубине сознания шевельнулось подозрение. Что-то здесь было не так, но он не сумел вспомнить, в чем Дело. Вероятно, пустяк, остатки беспочвенных опасений.
— Здесь ты обретешь единство с собой, которого всегда искал. — Голос проникал еще глубже. Здесь ты познаешь Исток и Предел. Здесь Отец твой дарует цель, уверенность, покой, общность. Здесь твой дом, во Чаумелль.
Он готов был плакать, так это было прекрасно. КриНаид-сын и Ренилл были частями единого целого, оба принадлежали чему-то неизмеримо большему. Связь была крепка и тянулась в обе стороны, а где-то за благожелательностью Первого Жреца он ощущал нечто… беспокоящее, но не сумел понять, что, ибо его отвлекало какое-то вмешательство извне, да, что-то мешало…
Стоящая рядом девушка трясет его, дергает за руку, даже тычет пальцами под ребра. Хочет, чтоб он обратил на нее внимание. Кажется, она в тревоге. С чего бы? Как она надоедлива! Лучше бы ее здесь не было.
— Ренилл. Ренилл! — Она больно ущипнула его. Ужасно навязчива, совершенно невозможно не замечать ее.
— Ренилл, что с тобой? Очнись! Ренилл! — Засунула руку под шляпу и дергает его за волосы.
— Ренилл, пожалуйста. 
Ей что-то не нравится, но это ее забота. Ясно, что намерения у нее добрые, просто она не понимает. Может быть, если ей объяснить, она замолчит и оставит его в покое.
— Скажи что-нибудь! — теперь она влепила ему обжигающую пощечину.
Это уж слишком. Ренилл задохнулся. Вспыхнувший гнев оборвал связь с КриНаидом. Он снова был одинок и неполон, и виновата в том она — эта глупая, нахальная девчонка. В ярости он готов был ответить ей затрещиной, но сумел удержаться. Она ведь хочет добра, и конечно, просто не представляет, что натворила. Потом он ощутил смутное недоумение. Ударить женщину? Не просто какую-то женщину — Джатонди.
Ударить Джатонди?  Как это могло прийти ему в голову? Откуда взялись эти мысли? Чужие мысли! Испуг остудил его, и Ренилл более или менее пришел в себя. Джатонди продолжала дергать его за волосы.
— Перестань, — тускло выговорил Ренилл, и девушка отпустила его.
— Что случилось?
— Ничего.
— Ты стоял тут и бормотал себе под нос!
— Я слушал.
— Кого?
— Женщинам-сосудам не дано испытать единения, — пояснил КриНаид. Теперь не оставалось сомнения, что он говорил вслух, потому что Джатонди ахнула, услышав его голос. — Их разум не достаточно развит. Однако их тела служат Отцу.
— Вспомни, зачем мы здесь, — шепнула Джатонди. Зачем мы здесь…  Что-то темное, кровавое. Он не мог вспомнить.
— Вспомни покой самоотречения, — вещал КриНаид. — Вспомни его красоту.
Ренилл помнил. Голос больше не звучал у него в мозгу, но не потерял своей власти. Но было и что-то другое, что-то в сознании КриНаида, что он ощутил, но не успел осознать. Ренилл шагнул к свету и к неподвижной фигуре, застывшей в ярком круге. Жрец словно вырастал над ним, возвышаясь, подобно ослепительному, могучему богу.
— Ренилл, что ты делаешь? — Джатонди не отставала от него.
Что он делает? Ренилл остановился в замешательстве. Дворец Света по-прежнему был неизмеримо далек. Вонарская логика не спасает. Ни поддержки, ни якоря. Револьвер в его руке дрогнул.
— Ренилл, дай мне револьвер. — Голос Джатонди звучал совершенно спокойно. — Слышишь? Отдай мне револьвер.
— Он не повинуется тебе. — В первый раз жрец обратился непосредственно к девушке, и она застыла, словно пораженная молнией. — Тебе не дано сбить его с пути и развратить его душу, ибо он нашел себя — истинного.
В голосе первого жреца звучала непоколебимая уверенность и знакомая Рениллу насмешка. Ни намека на сомнение, отчаяние, которое почудилось ему раньше.
— Он открыл в себе Бесконечность, — заключил КриНаид. — Он обрел Отца.
Последнее слово… совсем недавно оно звучало иначе… отдавалось в памяти.
И Ренилл понял. Больше он не даст ускользнуть этому пониманию.
— Ты взывал к Отцу, когда был один, — услышал Ренилл собственный голос, медленно выговаривающий слова, — но он не ответил.
Свечение в отверстиях маски стало ярче. Жрец молчал.
— Он не слышал тебя, — продолжал Ренилл, возвращая память о мимолетном соприкосновении с разумом КриНаида. — Или ему нет до тебя дела. Быть может, Он забыл тебя.
Талисманы Ирруле на одеянии жреца замерцали, как огоньки догорающих свечей. Должно быть, Ренилл еще сохранил некую связь с чувствами КриНаид-сына, потому что в нем разрастался пугающий холод одиночества. Порывом ледяного ветра налетело отчаяние брошенного ребенка. Но вот мерцание талисманов сменилось новым, ярчайшим сиянием. На смену отчаянию пришел гнев, навсегда оборвавший тонкую связующую нить.
Ренилл понял, что снова владеет собой. Разум уцелел и принадлежал только ему. Но как он был истощен! А над ним утесом возвышался Первый Жрец, окруженный сверкающим ореолом неземного света. Его жар обжигал даже на расстоянии.
— Ты недостоин. — Сейчас в голосе жреца не осталось ничего человеческого. Гнев отточил стальные ноты, как лезвие клинка. — И неразумен.
Ренилл молчал.
— С тобой и подобными тебе будет покончено. Ваше время прошло. Этой ночью дремлющий Отец проснется ради величайшего Обновления. Сияние и жизни сотен возвратят Ему прежнюю славу.
— А может, потом он снова уляжется спать? — предположил Ренилл, метя в единственное уязвимое место противника. — Или вовсе не проснется?
— Ныне Он восстанет в прежнем могуществе. Обновленный, Он будет ваять плоть Исподнего мира по воле Своей.
— А захочет ли он оставаться здесь? Не предпочтет ли удалиться?
— Он создаст новую, мощную касту Сынов Аона. Их тела и разум наполнятся материей Сияния, которое смертные зовут Страной Ирруле. Новые Жрецы Света, Его дети и слуги возглавят Его армии.
— А не бросил ли он тебя, Первый Жрец? Не один ли ты здесь?
Свет талисманов снова мигнул — но стал ровным. Голос КриНаида звучал по-прежнему насмешливо.
— Женщина-сосуд, что стоит рядом с тобой, несет в себе царственную кровь, которую люди почитают чистой. Она послужит первым вместилищем нового поколения. Ее Восславление близко. Материя Сияния, внедренная в ее тело, воспрянет и взорвет ее. В поглощающей агонии последнего мгновения жизни, Сосуд может найти утешение в мысли, что ее отпрыск, сын бога Аона, будет жить и служить Отцу долгие века. Имя счастливицы, Блаженной и Избранной среди женщин ее рода, будет вечно почитаться верными.
Ренилл лишился дара речи, но Джатонди не замедлила с ответом.
— Этому не бывать, — спокойно возразила она.
КриНаид словно не услышал ее слов. Зеленоватые лучи его взгляда оставались нацелены на Ренилла. Он продолжал свою речь:
— Новая эра увидит окончательное торжество Отца. Его будут почитать и поклоняться ему по всей земле, известной как Авеския, и за ее пределами. Дерзкие чужеземцы, осмелившиеся вмешаться в святейший из Его обрядов, бегут из Авескии или умрут в ней. Что до тебя, во Чаумелль то ты уже сделал свой выбор.
КриНаид замер в молчании на миг, потребный ему, чтобы собрать воедино силу своих талисманов. Он не шевельнулся, не произнес ни слова. Как видно, мощь его разума не нуждалась в поддержке привычных смертным колдовских ритуалов. По крайней мере, так подумалось Рениллу, наблюдавшему, как сверкающие талисманы Ир руле наливаются новым, всесокрушающим сиянием.
Воздух вспыхнул, и Святыня стала пылающим горном, наполненным темным огнем. Ренилл горел, погибал в нем. Он глотнул смертоносный воздух, и огонь обжег горло, и вопль боли, рвавшийся из груди, не нашел выхода, но другой пронзительный крик звучал, дико отдавался…
Джатонди. Она выкрикивала его имя, тянулась к нему… каким-то чудом глаза его еще видели… но она не могла коснуться его, не могла даже приблизиться. Протянутая к нему рука отдернулась, он услышал ее крик, но сама девушка казалось, не пострадала. Невидимое пламя сжигало его одного, и ей ничего не грозило…
Ничего? 
Ренилл видел, как взбухают волдыри на тыльных сторонах его ладоней. Одежда затлела. Легкие тщетно пытались втянуть в себя воздух. Но разум, возможно, жестокой волей Первого Жреца, оставался ясным.
Его рука все еще сжимала оружие. Ренилл поднял револьвер, выстрелил. На таком расстоянии, даже корчась в агонии, он не мог промахнуться. Пуля ударила КриНаида в грудь.
Облаченный в мантию жрец чуть пошатнулся от удара, и талисманы на долю секунды померкли. Рана должна была оказаться смертельной, но Первый Жрец стоял твердо, словно ничего не случилось, и амулеты горели слепящим огнем.
Ренилл снова нажал курок, но на этот раз враг даже не дрогнул, и сияние не померкло ни на миг. Быть может, под мантией скрывалась неуязвимая для пуль броня, но голова открыта… Ренилл выстрелил снова, целя прямо в золотую маску. Выстрел был точен. Пуля легко пробила тонкую золотую пластину, и между глазницами появилось новое отверстие. Из него пробился новый луч зеленоватого света, но КриНаид стоял, как ни в чем не бывало.
Невозможно. Бред, горячечное видение. Палец на курке непроизвольно дернулся, и пуля прошла мимо цели. Обожженная рука дрожала. Ренилл усилием воли остановил дрожь и выстрелил снова. Новая дыра в маске — с тем же успехом. Последний раз он выстрелил не целясь. Бесполезный револьвер выпал из пальцев. Ренилл, шатаясь, сделал несколько шагов, тщетно ища спасения из пламени, и упал на колени. Легкие отказывались дышать раскаленным воздухом, он задыхался, и неподвижная, невозможная фигура Первого Жреца расплывалась перед глазами.
Но он все еще мог видеть. И в сознании осталось место для вспышки восхищения, когда он увидел, что гочанна Джатонди разъяренной газелью кинулась на жреца. В руке у нее сверкнул смехотворно жалкий кинжальчик. Безумие или самоубийство? Не могла же она вообразить, что клинок немногим длиннее корсетной булавки повредит существу, оставшемуся невредимым после целой обоймы, всаженной в упор?
Прочь! Беги!  — мысленно закричал на нее Ренилл, но из горла не вырвалось ни звука.
Лучше бы она целила ему в глотку. Для такого оружия это единственное уязвимое место, но все равно безнадежно, она только погубит себя…
Быть может, к этому она и стремилась.
Он беспомощно смотрел, как она взмахнула кинжалом, даже не пытаясь нанести удар по горлу. Один короткий взмах, и шелковая нить, удерживавшая самый яркий из талисманов Ирруле на одежде жреца, поддалась. Тот покатился по полу, погаснув раньше, чем коснулся земли.
Джатонди успела срезать второй амулет, прежде, чем КриНаид перехватил ее руку. Отобрав кинжал, он с легкостью приподнял гочанну, словно она ничего не весила. Мгновение девушка извивалась и билась в его руке, потом жрец отшвырнул ее. Джатонди пролетела по воздуху и тяжело рухнула на камень.
Бросок девушки отвлек жреца всего на несколько секунд, но Ренилл успел понять ее замысел — отчаянный, но не безумный и не самоубийственный. Всего два погасших талисмана, а огонь, обжигавший Ренилла, ощутимо остыл, и путь к спасению стал ясен.
Жаль, что до кинжальчика не дотянуться. И подумать только: Ренилл считал его игрушкой!
Жар все еще причинял боль, но уже можно было дышать. Приподнявшись, Ренилл бросился на КриНаида, умудрившись зацепить амулет, мерцавший на плече жреца. Нить лопнула, и блестящая вещица осталась у него в руках. Нечеловеческая рука сомкнулась у него на запястье мертвой хваткой. Ренилл мысленным взглядом видел пальцы скелета под черной перчаткой. Золотая маска придвинулась совсем близко, зеленый свет сквозил из глазниц и отверстия рта, из дыр, пробитых пулями. Яркий, нестерпимый свет, который грозил снова поглотить его разум, если не отвести взгляда.
— Он не ответит тебе! — Ренилл шепотом нанес ответный удар и почувствовал, как вторая рука врага сомкнулась у него на горле.
Борьба была безнадежной и только отбирала силы, но Ренилл все еще мог видеть. Что-то метнулось за спиной Первого Жреца. Джатонди торопливо обрывала талисманы с мантии, как ягоды с ядовитого куста. КриНаид лишился четырех или пяти амулетов, прежде чем успел обернуться. Девушка поспешно отшатнулась.
Рука, сжимавшая горло, разжалась; Ренилл покачнулся, но удержался на ногах. Воздух вокруг него стал привычно душным и теплым воздухом подземелья. Легкие горели, но работали. Жгло глаза, что-то мешало смотреть… Что-то с глазами…
Он моргнул, и все стало понятно, и глазами ничего не случилось. Просто сияние талисманов — единственный источник света в этой тьме — ослабло.
КриНаид тоже терял силы, но все еще оставался смертельно опасным. Джатонди опоздала с отступлением. Первый Жрец в два шага настиг ее. Удар затянутой в черное руки сбил девушку наземь. Потом КриНаид сделал что-то, и оставшиеся амулеты вспыхнули крошечными солнцами, а Джатонди пронзительно закричала и забилась в судорогах.
Подхватив с пола разряженный револьвер, Ренилл с размаху ударил по черному капюшону и бил до тех пор, пока свет не потускнел и Джатонди не перестала кричать. Но Первый Жрец все еще был жив, хотя и лишился еще двух амулетов. Теперь оставались всего два последних, над самым сердцем — если предположить, что Первый Жрец обладал столь низменным органом. Всего два амулета, почти померкшие, но такие же недосягаемые, как смерть их обладателя.
Почему же он не умирает? Из чего он сделан? 
Кажется, из стали и дыма. Только не из земной плоти. Быть может, он бессмертен и неуязвим?
Уязвим.
— Он покинул тебя, — выдохнул Ренилл.
Из-за маски полыхнул зеленый огонь. Ренилл был пойман, побежден, поглощен. Пламя лизало его мозг, сжигая всякую защиту…
Осознав угрозу, Ренилл оторвал взгляд от лица врага и понял, что схвачен: две стальные руки сжимали его голову, поворачивая к зеленому сиянию в глазницах золотой маски. Из этой хватки невозможно было освободиться, да Ренилл и не был уверен, что желает свободы…
— Он здесь. Отец с нами. 
Это прозвучало утешительно. Странно, что какой-то клочок разума еще противился этому утешению. Ренилл не мог понять, отчего.
Мы — Его Сыны. 
Прекрасная мысль. И прекрасный голос. В нем нет лжи. Как мог он казаться отвратительным и внушать страх? Страх и отвращение еще таились в душе, но о них можно забыть.
Однако вновь обретенный покой оказался недолог. Помеха, вмешательство… опять Джатонди. Она успела вернуть себе кинжал, и тонкое лезвие блеснуло дважды. Последние амулеты упали с одеяния КриНаида.
Всего на мгновение Ренилл ощутил чувство пронзительной потери, охватившее Первого Жреца. Он застыл, содрогаясь — а потом разум вернулся. Лишь свет, лившийся из отверстий золотой маски, освещал Святыню, но и его было довольно. Ренилл зарычал и что было сил ударил пустым револьвером в это зеленое свечение. Рукоять пробила золотой лист, и жрец содрогнулся. Второй удар в лицо, смертельный для обычного человека, заставил КриНаида отступить на два шага. От третьего он пошатнулся, но жизнь еще оставалась в этом чудовищном существе.
— Аон-отец! — Первый Жрец заговорил вслух, и Ренилл с Джатонди вздрогнули. В голосе, хоть и потерявшем силу, звучал прежний неземной гул. — Великий. Услышь своего первенца.
— Он покинул тебя! — Ренилл нанес новый удар. Золотая маска треснула, и жрец упал на колени.
— Аон-отец. Ответь.
— Он не слышит тебя. — Револьвер описал сверкающую дугу. Маска раскололась и упала, обнажив лицо КриНаид-сына.
Это был чудовищно древний лик, повторяющий черты обреченных младенцев, вырванных из лон Блаженных Сосудов. Те же кошмарные глаза, светящиеся зубы. Та же фосфоресцирующая плоть и уродливый череп, те же неуловимо искаженные черты, вопиющие о нечеловеческом происхождении. Так мог бы выглядеть один из принесенных в жертву детей, достигни он зрелости. Всего одно отличие: во лбу КриНаида, глубоко вросший в плоть и кость, сверкал последний, самый большой из талисманов Ирруле.
— Великий. — Мольба стала еле слышной. —  Великий.
— Он не вернется. — Ренилл взглянул на Джатонди, и девушка отдала ему кинжал. — Отвернись.
— Нет.
Она, не дрогнув, смотрела, как он опустился на колени и вырезал светящийся шар из гнезда. Крови не было. Ренилл отбросил талисман, и тот сверкнул падающей звездой и погас во мраке.
Слабый свет горел в глазах Первого Жреца. Он заговорил на древнем чурдишу, но голос, был неслышим.
Они прочли по губам.
— Аон-отец, Ты со мной. Ты здесь.
Он умер, и последний свет умер вместе с ним. Святыня погрузилась во тьму.
Ренилл ощупью нашел руку Джатонди. Оба замерли. Окружавшая их тьма казалось тяжелой, и тишина причиняла боль. Быть может, эта небывалая мгла и вызвала поднимавшийся в них ужас. Странно, чего бояться теперь, когда величайшая опасность миновала? Но ужас рос: болезненная дрожь под ложечкой, лед в жилах. Рука Джатонди стала холодной и влажной. Ей тоже страшно.
— Он?
Теперь Ренилл понял, чего боялся. Чушь! Кроме него и Джатонди, в Святыне никого нет.
Выбраться отсюда! 
Он поднялся, пытаясь чутьем угадать выход. Ни малейшего представления, придется пробираться на ощупь вдоль стены…
Джатонди ахнула, прервав мысль. Пальцы девушки больно стиснули его руку. Ренилл и сам дрожал, чувствуя, как заколотилось сердце, и поняв причину раньше, чем обернулся навстречу мощному сиянию, загоревшемуся посреди Святыни.
КриНаид не ошибся. Аон-отец был здесь.
Ренилл окаменел, охваченный изумлением, как окаменел бы при виде надвигающейся на него волны цунами. Но все же цунами — земное, доступное разуму, хотя и грозное явление. Отец был чужд, огромен, светозарен: человеческий разум отказывался постигнуть, человеческий взгляд — воспринять и вынести это запредельное сияние. Не удивительно, что его сочли богом.
Глаза горели и слезились, а свет все нарастал, заполняя все уголки Святыни, проникая до мозга костей. Ренилл услышал, как вскрикнула от боли или страха Джатонди, притянул девушку к себе и крепко обнял.
В сиянии выделилось нечто, смутно напоминающее лицо: светящийся овал, в котором горели два пронзительно ярких зеленых луча. Их свет упал на труп КриНаида.
Безмолвный вой Аона взорвал мозг Ренилла, наполнил его мукой и безумием. Целую вечность длился он, и, оборвавшись, оставил его ошеломленным и обессилевшим. В душе еще рокотало эхо отцовского горя. Ренилл покачнулся. Джатонди всхлипывала.
Аон-отец не двинулся, но распространился, заполняя бестелесной материей все пространство. Двое смертных шарахнулись прочь, но Он, казалось, не замечал их присутствия. Маска света, бывшая его ликом, светила лишь на КриНаида, омывая труп сиянием, не встречавшим ответа в мертвом теле и разуме. Лучи окутали тело, обволокли и растворили в себе. Первый Жрец КриНаид-сын исчез.
Снова беззвучный вопль потряс Святыню. Теперь в этом крике горе сменил всесокрушающий гнев. Его стихийная сила давила сознание, губила разум. То бушевало беспредельное безумие Отца.
Каменные стены Святыни содрогнулись, подались и потекли лавой, пол дрожал и подавался под ногами. По залу пронесся шквал.
Отец заметил смертных.
Слева была видна черная дыра. Выход. Ренилл метнулся туда. Он по-прежнему сжимал руку Джатонди, но тащить ее почти не приходилось — девушка двигалась так же быстро, как и он. На мгновение их поглотила темнота, потом замерцал зеленоватый хидриши. Но где коридор, лестница? Их нет.
Не тот выход. Ренилл не знал, где оказался. Джатонди доверчиво следовала за ним. Девушка не догадывалась, что они заблудились в лабиринте темных разветвляющихся переходов.
Воздух за их спинами содрогался, и Ренилл чувствовал, как ярость Отца сотрясает сердце. Их настигали порывы раскаленных вихрей, и стены начали мерцать, но теперь их союзницей стала теснота — здесь не было прохода для огромного существа, каким оказался Аон-отец.
Каменные норы разбегались во все стороны. Ренилл выбрал одну наугад, пробежал до развилки, снова выбрал… Ни следа Сынов: все они сейчас в Собрании, ожидают Первого Жреца… Не дождутся…
Найти бы лестницу, любую, лишь бы вела наверх из недр ДжиПайндру. Пока ни одной не попалось, а шквал набирал силу, пол дрожал, с потолка дождем сыпались камни. Аон-отец рвался в проход, слишком тесный для него, и его усилия сотрясали храм. Долгами выстоит Его Крепость?
Наконец-то впереди лестница — узкий пролет. Они взлетели наверх, и Рениллу послышалось где-то рядом пение жрецов, но свист палящего ветра заглушал все звуки.
Вверх по лестнице, спотыкаясь на раскрошившихся ступенях, к открытому люку наверху — и они оказались на помосте в зале Собрания. За их спинами возвышались витые колонны. Перед ними — алтарь с подушками, и на нем полным-полно варварски разодетых Избранных. Не меньше двух дюжин девочек — все не уместились на алтаре, и три или четыре раскинулись на подушках у его подножия. Не только беременные девочки-подростки — здесь были и малютки, которым еще много лет до женской зрелости. Вот почему опустела спальня-тюрьма. Сегодня все Избранные собрались здесь. Все до одной.
За алтарем в огромном освещенном факелами зале толпились жрецы ДжиПайндру. При появлении пришельцев на помосте звуки гимна смешались и умолкли, но никто не двинулся с места, все остолбенели. Несколько вивур снялось с плеч хозяев, закружилось над головами, но не получило приказа убивать. Секунды тянулись как резина. И среди этого ошеломленного молчания прозвучал сдавленный вопль бушевавшего в глубине урагана. Подземные раскаты потрясли храм, и дрожь ненависти отозвалась дрожью в нервах.
Стены Собрания заколебались, стали почти прозрачными. За их светящейся пеленой возникло облаченное в ослепительный свет существо. Оно приближалось.
Как видно, Отец призвал свои божественные способности, и его больше не могли сдержать земные препятствия.
Огромный храм словно скрипел гранитными челюстями, выплевывая крошки обломков. Стены, потолки и полы пошли трещинами, рассыпаясь в серый тонкий прах. Тучи пыли душили и застилали свет, но сияние Аона-отца пробивалось сквозь них, как полуденное солнце сквозь туман. По залу кружились сверкающие белые вихри.
Верные очнулись от навеянного дурманом ступора и поняли, что задыхаются. Самые праведные пали ниц, приветствуя явление Отца, и быстро задохнулись в барханах каменной пыли. Другие, в экстазе бросившиеся навстречу божеству, сгорели в его опаляющей ярости. Но большинство, сохранившее остатки инстинкта самосохранения, метнулось к выходу. Девочки-Избранные столпились вокруг люка, через который их подняли в зал. Они стремились к единственному в их крошечной вселенной убежищу — спальне-казарме, но добраться до нее не удалось ни одной. Камень провалился под ними, сбросив несчастных в подземную ловушку, где жар, пыль и ужас быстро положили конец их коротким жизням.
Сыны сбегались к задней двери. Успевшие туда первыми вырвались в относительно чистый воздух коридора, но через несколько секунд толпа забила узкий проем. Упавших затаптывали ногами, и тела погибших перегораживали проход, словно поток спасающихся бегством жрецов перекрыла плотина. Еще минута — и задняя стена Собрания рухнула, открыв путь, но тучи пыли и град осколков скрыли его от оставшихся в живых верных.
При появлении обезумевшего Аона-отца Ренилл кинулся к выходу. Он не выпускал руки Джатонди, и девушка не отставала от него. Они пронеслись через ряды оцепеневших Сынов. Им вслед летели крики и тянулись руки, но ничто не могло остановить их бегства. Они одни сохранили ясные головы и первыми достигли двери. Выскочили в коридор и помчались к лестнице.
За ними двигался Аон-отец. Храм вокруг него обращался в прах, Сыны падали десятками, но он неумолимо продвигался вперед, и несчастные, промедлившие убраться с пути, гибли в его сиянии.
Ренилл не позволял себе оглядываться. Лестница перед ними еще держалась, но вот-вот должна была обрушиться вместе с остатками ДжиПайндру, похоронив их с Джатонди внизу. Он прибавил скорости, девушка не отставала.
Осталось еще полпути до верха, а раскаленный воздух опаляет кожу, и ярость Аона-отца дрожью отзывается в груди. Каменные ступени под ногами больше не держали. Ступни утопали в кучах пыли, с каждым шагом все глубже.
Вот и кончилась лестница. Ренилл неминуемо потерялся бы в этом лабиринте, если бы не Сыны, бегущие из храма. Проследовав за ними до огромной передней двери, Ренилл с Джатонди оказались на забитом ошалелыми жителями ЗуЛайсы дворе.
Нечего было и думать пробиться сквозь эту толпу. Ренилл оглянулся на ДжиПайндру. Храм светился от основания до крыши и распадался, рассыпался пылью.
Из светящегося облака вырвался Аон-отец, огромный и ужасающий. Зеленые бичи его взгляда хлестали направо и налево. Верующие попадали ниц. Разъярил ли Отца пресмыкающийся ужас его почитателей, или он просто Дал выход страсти, но его враждебность преобразовала материю мира, создав область гигантского давления, обрушившуюся на двор храма. Десяток верных раздавило в лепешку, и восторженные славословия сменились визгом. Выжившие метнулись к воротам, и тут обрушился новый удар.
Безмолвный вопль ярости молнией вспорол воздух. В наружной стене образовался широкий проем, засыпанный дымящимися обломками. И тут взгляд Отца остановился, упав, наконец, на двоих, вызвавших его гнев. Ренилл тщетно пытался пробраться через груду окружавших его тел. Они безнадежно застряли. Девушка обхватила его руками, прижавшись лицом к груди. Ренилл взглянул на высившегося над ним Аона-отца, светящейся башней разрывавшего темное небо, и отвел глаза.
Свет, заливавший двор, изменился. Ренилл невольно поднял взгляд и обомлел. Небо над ним наполнилось жизнью. Существа, подобные Аону сиянием и непостижимостью образов, но заметно мельче его. Не счесть было сияющих пришельцев, но взгляд Ренилла выхватил несколько знакомых фигур. Здесь был Арратах, и Абхиадеш, покровитель холодного разума, и Хрушиики, чей каменный образ почтил его жилище, и многие, многие другие. Ренилл не представлял, откуда Они явились так внезапно и что привело Их сюда. В тот миг он вообще едва ли мог о чем-то думать.
Быть может, и Аон-отец был так же поражен, увидев своих собратьев. Кто знает, какие воспоминания проснулись в нем, но частые переливы сияния выдали силу его чувств, когда Те сверкающим потоком обрушились на него.
Верные в благоговении падали ниц. Только Ренилл с Джатонди остались стоять, когда меньшие боги окружили Аона. Джатонди повернулась взглянуть на них, и один Ренилл расслышал ее тихий шепот:
— Мама. Что ты натворила?
В едином разуме Сознающих хранится память о противостоянии Сущего Аона и его прежних последователей, случившемся на десятом обороте Эры Мятежей среди беспорядочных испарений Исподнего мира, которое было отмечено грубейшим нарушением гармонии. Сущие Сияния, устремившиеся в Нижнее измерение через портал, открытый для них смертной, были поражены переменой в их прежнем вожде. Аон, некогда столь яркий, еще сохранил немало энергии, и все же свет его был пугающе тусклым, а цвета нечисты и мутны. Слишком явственно сказывался результат долгого пребывания в исподней мгле, и Сущие поняли, что их заблудший предводитель гибнет, лишенный благостного Сияния.
К несчастью, сам Аон уже не в силах был осознать своего состояния, и, казалось, решительно не желал исправления величайшей аномалии. На приветствия Сознающих он ответил недовольством, а его отклик на их настойчивые увещевания был совершенно непередаваем.
Очевидно, истощенный Сущий более не способен был сохранять самостоятельное существование. И долгом более ясных разумов являлось принять решение за Аона и, при необходимости, осуществить это решение общими силами — подвиг, невозможный в прежние эпохи.
Но теперь обстоятельства переменились. Сущий Аон хотя и сохранил долю прежнего могущества, но больше не был непобедим, и совокупное сияние его прежних учеников превосходило свет ущербного Сущего.
Однако он все еще не утратил былого упорства, так что борьба была напряженной. При всем численном превосходстве, меньшим Сущим едва удалось сдержать его. А когда он, вырвавшись, взмыл в небо, яркий, как гибнущая звезда, на миг показалось — вернулся прежний Аон, светлый и ясный. Тусклое небо нижнего мира загорелось, озарив обращенные к нему лица бесчисленных обитателей земного города. Огонь Аона взметнулся, на миг превзойдя сияние собратьев Сущих, и они были снова бессильны перед ним.
Но это не могло длиться долго. Разум Аона, отравленный и замутненный пребыванием на нижнем уровне, скоро истощил себя. Дисциплинированная воля его сияющих противников возобладала, и они сумели окутать его световым коконом. Сопротивление угасло, осталось только враждебное мерцание, и они унесли его через небеса Исподнего мира назад, к открытому порталу, и сквозь него — в Сияние.
Однако, против всех ожиданий, аура верхнего измерения оказалась бессильна исцелить Сущего Аона. Время шло, сменялись эпохи, но рассудок Аона оставался помраченным, его свет — неровным и тревожным. Наконец, оставив надежду, Сознающие смирились с потерей, с тех пор опекая и охраняя своего бывшего собрата в память о его былой славе.

Огненная пропасть в черном небе закрылась, и ночь обрела привычный вид. Боги удалились, оставив за собой целый город потрясенных свидетелей их Явления.
Ренилл огляделся. Красные лампады, все еще горевшие на устоявшем участке наружной стены, освещали огромный курган каменной пыли — все, что осталось от ДжиПайндру. На самом кургане и вокруг него валялись изувеченные тела верных — раздавленных, сожженных, задохнувшихся… Десятки раненых стонали, истекая кровью на растрескавшихся камнях двора, а между тем все сохранившие способность держаться на ногах толпой устремились в город. Никто и не оглянулся на высокого парня и тоненькую девушку, застывших в объятиях друг друга.
Ренилл посмотрел на Джатонди. Растрепанная и грязная, но невредимая, как и он. Она судорожно прижималась к нему, но не дрожала и не плакала.
— Нам лучше уйти отсюда. — Ренилл сам удивился тому, как спокойно звучал его голос. Джатонди подняла на него глаза. — Если они вернутся…
— Нет, — девушка покачала головой. — Они не вернутся. Она, конечно, закрыла за ними врата.
— Она?
— Мама.
— Ты думаешь?..
— Знаю. Она призвала их древним заклинанием, как мы и хотели. Она это сделала… — Джатонди сглотнула, и слезы, наконец, показались у нее на глазах. — Она сделала это ради меня.
Ренилл не стал спорить. Может, Джатонди и права. Вероятнее всего — права. Вслух он заметил только:
— Выжившие Сыны Аона могут попытаться отомстить. В любом случае, нам нельзя здесь оставаться.
— Куда же нам идти?
Ренилл задумался. Варианты, один за другим, мелькали в голове. Только одно казалось отдаленно возможным, причем «отдаленно» было самым подходящим словом.
— У меня есть друг, — осторожно сказал Ренилл. — Неподалеку. Там мы сможем найти приют, но самого низкого сорта.
— Мне все равно, какого он сорта.
— Может быть, тебе не все равно. Мой друг —  Безымянный.
Глаза Джатонди стали круглыми. Она молчала.
— Безымянные — такие же люди, как все, если не считать неизбежной нищеты, — продолжал Ренилл. — Одни заслуживают восхищения, другие отвратительны, большинство где-то посередине — все как всегда. Я бы ни за что не решился предложить это другому авескийцу. Но ты умна и великодушна. Кроме того, ты — Лучезарная, а эта каста ничем не может осквернить себя.
— А кроме моей Лучезарности, имеется еще и прогрессивное вонарское образование, — сухо заметила девушка. — Хорошо. Веди. Подышу воздухом Безымянных.
Ренилл скрыл изумление. Не ожидал, что она согласится. Но теперь, получив согласие, оставалось только надеяться, что он вспомнит дорогу через путаницу переулков Старого Города к хлипкой калитке с гладким диском, отмечающим вход в убежище Безымянных.
Ренилл вывел Джатонди сквозь пролом в стене прямо на широкую площадь Йайа, и дальше — в тенистый переулок, где перешептывались пораженные зулайсанцы. Все горожане высыпали на улицы, возбужденные и на удивление тихие. Они собирались кучками, но взволнованные голоса звучали сдержанно, словно говорящие ощущали присутствие божества.
Ему удалось отыскать дорогу. Завидев блеск тусклого светильника над воротами, Ренилл остановился. Ввел девушку в калитку, и в ноздри ударили знакомые запахи.
Навесы, палатки, шалаши, костры, кучи мусора: все как ему запомнилось.
Ренилл торопливо пробрался к одному из навесов, и тут ему навстречу бросилась мальчишеская фигурка.
Тощее тельце, космы черных волос, большие темные глаза.
— Высокочтимый вернулся, как обещал, — заметил Зеленушка. — Он пришел научить меня читать.
— Боюсь, что не…
— Я знаю, Высокочтимые всегда держат слово.
— Я и не думал обманывать, но…
— Они не придумывают оправданий, отговорок, не тянут и не уклоняются, — продолжал мальчишка. — Вонарцы, понятно. Высокочтимый исполнит свое обещание, данное тому, кто спас ему жизнь. Иначе пострадает вонарская честь!
— Я не забыл о своем обещании, Зеленушка…
— Есть в мире справедливость!
— Но сегодня я пришел сюда не за этим.
— Вот вам и вонарская честь! Тьфу! — Зеленушка сплюнул.
— Сегодня мне нужно убежище…
— Опять!
— А потом, я знаю одного человека, который научит тебя читать. Гораздо лучше меня.
— Слова!
— Правдивые слова. Можешь поверить. Помоги мне еще разок и не пожалеешь. Если, конечно, Шишка не про ведает. Она здесь?
— Шишка-то? — мальчишка ухмыльнулся. — Она свое получила. После того, как ты сбежал, попалась с краденой запиской в руках, и палочники — он произнес жаргонное словечко, обозначавшее городскую полицию, — кинули ее гнилые кости в тюрягу. Там ей и догнивать. И Зуда отправился туда же, он ведь тоже вор. А я остался, собираю месячную плату со всех семейств, и с собственной семейки тоже. И мы все едим от пуза. Рис со спикки, физалии, сладкие орешки — что душе угодно!
— А что Слизняшка?
— А что Слизняшка? — Зеленушка злорадно рассмеялся. — Тоже лопает. Но я заставил маленького обжору таскать воду, собирать растопку и чистить горшки, как все. Хнычет, но работает.
— Однако этой ночью…
— Это да! — У мальчика загорелись глаза. — Вы видали? Я-то  видел! В жизни не забуду! Меня до старости будут умолять рассказать, как на моих глазах меньшие боги уносили Аона-отца обратно в Ирруле.
— Надо полагать.
— Они ушли, все боги ушли! Вся ЗуЛайса видела, как они ушли. Теперь все переменится, все будет по-другому. И я  это видел!
— Это точно.
— А еще на улицах говорят, что пали стены ДжиПайндру. Неужто правда?
— Правда. Зеленушка, понимаешь, мы очень устали и…
— Старики всегда устают! Хоть мир перевернись, а старикам лишь бы поспать. Ладно, брат Высокочтимый, в хибаре Шишки найдется место для тебя и твоей девчонки. Она-то не бледнокожая вонарочка, сразу видно. Из наших, и Безымянная, раз пришла сюда. — Сестра, — мальчик обратился к Джатонди, — ты пришла с моим братом Высокочтимым и тебе здесь рады. Давай пожму руку.
Джатонди замерла, и только взгляд мгновенно метнулся к Рениллу. Словно во сне, она медленно протянула руку. Зеленушка обеими лапами схватил ладонь девушки и от души потряс. Вдруг его взгляд упал на золотой знак Лучезарных, свисавший с ее зуфура, и глаза у мальчишки стали квадратными.

Врата закрылись, и в Святыню Ширардира вернулась тьма. Гочалла еще несколько мгновений не отрывала взгляда от арки, за которой только что померкло великое Сияние. Они ушли, все ушли. Но прежде, чем удалиться, Они каким-то образом дали понять, что ее просьба исполнена. Теперь измученной женщине хотелось только сна и покоя.
Но время отдыха еще не пришло.
Взяв светильник, Ксандунисса вышла из Святыни. Помедлила секунду на пороге, оглянувшись назад, на сумрачный, пустынный зал, и затворила за собой дверь. Она тяжело добрела по коридорам до своих покоев. Казалось, прошли века с тех пор, как она ушла отсюда, и гочалла ожидала увидеть перемены, но все осталось как было. Светильники еще не догорели, и куст лурулеанни пышно цвел в большом алебастровом горшке, на секретере стоял поднос с нетронутой едой, а мягкая постель словно ждала ее. Взгляд гочаллы задержался на постели.
Рано.
Сев к столу, Ксандунисса обмакнула перо и начала писать. Это оказалось легче, чем она ожидала. Ей думалось, что найти фразы, призывавшие зулайсанцев сложить оружие, будет необычайно сложно, но они текли легко и свободно. Она писала быстро, не останавливаясь, и кратко, выражая свою волю в ясных и четких словах. Работа быстро подошла к концу. Перечитала. Не слишком красноречиво. Гочалла Ксандунисса призывает к миру. У нее не было власти подкрепить свою волю силой, но и простое воззвание, доставленное Паро и прочитанное городским глашатаем в тени Обелиска Набаруки, будет иметь немалый вес. Многие, если не все ее подданные повинуются призыву.
Те вонарцы, что еще живы в осажденной резиденции, будут спасены, а с ними и другие люди запада, разбросанные по всему Кандерулу. Спасены тысячи вонарцев, размышляла гочалла. Тысячи, готовые и дальше заселять Авескию, властвовать, порабощать, распространять свой бездушный, прогрессивный образ мыслей по всей стране.
Теперь их не остановишь.
Хороши они или плохи, новые идеи пускают корни, и для Кандерула уже нет возврата к прошлому.
Слова гочанны Джатонди. К счастью, матери гочанны не придется дожить до того времени, когда они сбудутся. Ксандунисса поставила свою подпись и запечатала послание, оттиснув на золотистом воске причудливую королевскую печать Кандерула. Дернула шнур звонка, и через минуту вошел Паро. Гочалла передала ему письмо, немного денег, ковровый саквояж и объяснила, что он должен сделать. Раб выслушал и удалился с поклоном. Паро еще не знал, что его ожидает неизбежная свобода. Снова одна.
Ксандунисса загасила светильники, оставив всего один. Прошла через спальню к цветущему лурулеанни и отстучала по стволу короткую дробь. Из-под корней вытекла узкая многоцветная живая струйка. Длиной почти в локоть, алое членистое тельце было расписано яркими пурпурными полосками и окаймлено бахромой бесчисленных ножек. На языке Кандерула эта гигантская ядовитая многоножка называлась «бхийас ксунеш», или «Драгоценный губитель». Несмотря на зловещее имя, смерть, приносимая бхийас, была нежна и приходила в сновидениях, которые в народе считались пророческими.
Гочалла посадила ее на левую руку. Тонкие ножки щекотали кожу. Правой рукой она резко ущипнула яркое тельце и почувствовала, как укололи запястье ядовитые челюсти. Боль была ничтожной, слабее булавочного укола.
— Благодарю, — сказала гочалла и осторожно вернула бхийас в ее убежище среди корней.
Она подошла к постели и прилегла. Устала, очень устала, но теперь ей хорошо. В спальне было жарко, но по жилам растекался непривычный холодок. Ощущение казалось довольно приятным.
Скоро ее глаза закрылись, и пришли цветные сновидения. Сперва она, как и хотела, увидела дочь. Джатонди казалась здоровой, красивой, а главное — живой. Она шла рука об руку с мужчиной, в котором гочалла узнала того иноземца, во Чаумелля. Странно, это зрелище больше не сердило гочаллу. Двое шли сквозь ослепительное солнечное сияние, но места гочалла узнать не смогла. Не ЗуЛайса, и не УудПрай. Она уловила блеск водной ряби… каналы?., и увидела чудесные дворцы. Не такие чудесные, как УудПрай, но тоже достойные восхищения. Такие здания никогда не возводились под небом Авескии. Джатонди с Чаумеллем шли по чужеземному городу. Вонар? Почему-то гочалла сомневалась. Нет, она не могла узнать место, не это не имело значения, потому что Джатонди улыбалась.
Сон изменился, и теперь она видела всю ЗуЛайсу, и земли Кандерула, и соседние страны, до самых границ Авескии. И, как она и боялась, всеми этими землями правили вонарцы. Страна менялась, как предсказывала Джатонди. Падали храмы, уходили в забвенье священные обряды и старые боги, и с ними уходило древнее волшебство. Землю опутывала паутина железных дорог и поднятой на столбах проволоки, назначения которой гочалла не могла угадать. Повсюду вырастали большие тяжеловесные здания, и в них размещались больницы, школы, библиотеки, фабрики. И всем этим безобразием правили вонарцы: высокомерные, заносчивые люди. Сердце гочаллы горело пpи виде того, как пресмыкались перед ними авескийцы. Но как видно, зрение ее преодолевало не только пространство, но и время, и за темным потоком лет она увидел с молодое поколение своего народа: здоровых, сытых, образованных преемников покровительственного величия Вонара — созревших, чтобы предъявить права на свою страну и добиться их без кровопролития. Она видела, как исчезают границы прежних гочаллатов, видела единое, сильное, независимое государство. Она не понимала этой новой Авескии и не хотела бы жить в ней, но радовалась ее силе, гордости, ее надеждам.
Сон опять изменился, и гочалла увидела дворец УудПрай — преображенным. Исчезли все следы разрушения, грязи и гнили. По подстриженным газонам разгуливали павлины, играли фонтаны, белые лучи солнца превращали в чудесное видение Хрустальную Арку Ширардира и Лиловый Купол. Дворец блистал прежней роскошью, и сердце гочаллы сжалось от сладкой боли при виде его красоты. По торжественным залам бегали дети, множество детей, больших и маленьких, мальчиков и девочек. Гочалла видела незнакомые детские лица, и не понимала, что делают эти в ее доме, но дети эти были — авескийцы, здоровые и радостные. Их голоса долетели до нее через реку времени, она слышала их смех.
Голоса смолкали. Темнота обняла ее, и наконец прияло время отдохнуть.

15

— Ты безрассуден, Ренилл, — заметил Зилур. — Кое-кто назвал бы тебя нахальным.
— Умури, это для меня не новость, — возразил Ренилл.
— Ты погубишь свое положение среди собратьев Высокочтимых.
— Я как-нибудь переживу это несчастье.
— Они сочтут нестерпимой дерзостью привести туземца, который не служит им, в лилейно-белую резиденцию!
— Вероятно.
— И ты почувствуешь на себе их возмущение. Конечно, всех неприятностей удастся избежать, если нас просто откажутся впустить.
— Не откажутся, — уверенно заявил Ренилл.
Они подходили к вонарской резиденции. Широкий зонт в руках Ренилла защищал их обоих от потоков воды, водопадом льющихся с небес, как обычно в сезон дождей. Проспект Республики заполняли солдаты Восемнадцатой Авескийской дивизии, но никто не остановил их, что и не удивительно, поскольку Ренилл в модном вонарском костюме воплощал собой западную респектабельность. Да и будь он одет по-другому, их скорее всего пропустили бы. Присутствие в ЗуЛайсе Восемнадцатой дивизии в последние месяцы было явным излишеством. Войско, явившееся несколько недель назад освобождать резиденцию, застало умиротворенный город, непокорные обитатели которого были усмирены исчезновением божества и обезоружены приказом покончившей самоубийством правительницы. С тех пор, если не считать нескольких бескровных всплесков возмущения на разоренных окраинах, в ЗуЛайсе установился относительный порядок.
Следы борьбы еще сохранились повсюду. Малый Ширин лежал в развалинах, прекрасные кирпичные здания были разрушены и разграблены, сады вырублены. Вокруг резиденции лежали сплошные руины. Даже мостовые здесь были взломаны, и починить их до окончания дождей представлялось невозможным. По трещинам текли мутные ручьи, и грязь разливалась по улицам болотом, которое останется труднопроходимым еще не один месяц.
Наружная стена резиденции, выщербленная нулями и почерневшая, представляла собой жалкое зрелище. Не менее жалко выглядели и Часовые у изуродованных, обугленных ворот, стоявшие по щиколотку в грязи. Дождь потоками стекал с помятых плоских шлемов прямо на глаза.
Узнав заместителя второго секретаря во Чаумелля, так заметно проявившего себя во время последних беспорядков, они пропустили его без промедления. Не попытались задержать и сопровождавшего заместителя старого желтого оборванца.
Через утопавший в грязи двор приходилось пробираться с большой осторожностью, опасаясь невидимых под лужами ям и траншей. Месяц назад здесь было не протолкнуться от телег, фургонов и фози. Теперь их почти не осталось. Владельцы, уверившись в своей безопасности, отбыли на пригодные для жилья плантации по берегам Золотой Мандиджуур. Меньше повезло населению Малого Ширина, дома которого сравняли с землей. Эти еще оставались в резиденции, и их промокшие экипажи утопали в образовавшемся болоте.
Ренилл вместе с Зилуром вошел в переднюю и остановился сложить зонт, стряхнув брызги дождя на грязный мраморный пол. Пройдя просторный вестибюль, оба начали подниматься по широкой лестнице.
— Так вот где мудрые вонарцы решают судьбы бедных авескийцев! — Черные глаза Зилура шарили по сторонам.
— Здесь просто разыгрывается представление. Решается все во Дворце Столетия в Ширине, на другом краю земли.
— Тем не менее, я давно мечтал увидеть это место.
— И как, оно оправдывает твои надежды?
— Воистину. Впрочем, после Зулайсанского Исправительного Заведения меня легко поразить.
— Ты не потерял ни капли яда, умури. Должно быть, заключение пошло тебе на пользу.
— Совершенно верно. Две миски баланды в день, надежные каменные стены защищают от непогоды, и сколько угодно паразитов. Мне понравилось.
Ни баланда, ни паразиты, по-видимому, не повредили Зилуру. Старик в безопасности пересидел бурю за решет кой. Когда Ренилл, добившись приказа о досрочном освобождении учителя, явился в тюрьму, он застал Зилура бодрым и здоровым. Тот как раз проводил стражников и товарищей по заключению через Первое Преддверие Дворца Света. Навеки изгнанный из Бевиаретты и нимало о том не жалеющий, Зилур легко принял предложение своего бывшего ученика, хотя не удержался от выражения саркастических сомнений в достижимости официального согласия.
— Оставь это мне, умури, — посоветовал Ренилл. — Разве не ты учил меня, что «голодный дух находит пищу в дыму и тенях»?
— Какой смышленый мальчик!
Теперь они проходили через холл второго этажа, ступая по лохмотьям, оставшимся от ковров, и осколкам стекла. Остановившись перед деревянной дверью без таблички, Ренилл постучал и ввел своего спутника в кабинет второго секретаря.
Шивокс восседал за столом, склонившись над грудой документов. Когда дверь отворилась, он поднял взгляд и прищурился. Отложил перо, откинулся на спинку кресла и ледяным тоном заметил:
— А, Чаумелль? Не припомню, чтобы посылал за вами.
— Даже угроза чумы не остановит меня, Шивокс. К слову сказать, как ваше здоровье?
— Великолепно. — Шивокс, несомненно, не обманывал. Глаза его ярко, хотя и настороженно, блестели, а на щеки вернулся прежний румянец.
— Счастлив слышать. И насколько я понимаю, вас можно поздравить?
— Да. Мисс в'Эрист оказала мне честь, согласившись стать моей женой.
— Вы счастливейший из смертных. Не могу представить двух душ, более подходящих друг другу, — заверил Ренилл с глубоким и неподдельным удовлетворением. — Чрезвычайно удачный брак.
В словах подчиненного звучало невинное дружелюбие, однако Шивокс, как видно, заподозрил насмешку, поскольку ответил с улыбкой:
— Вы, насколько я понимаю, тоже не обделены счастьем. Ваша желтенькая штучка — сладкий кусочек.
— Мы с гочанной намерены пожениться в будущем месяце, — не моргнув глазом сообщил Ренилл.
— А?.. — Шивокс встопорщил усы. — Понятно, понятно… Еще один удачный и равный брак.
— Мы тоже так считаем. Но простите мне мою рассеянность. Я забыл представить вам моего почтенного спутника. Второй секретарь Шивокс, позвольте представить вам умури Зилура — видного ученого, наставника, исследователя и проводника по залам Дворца Света.
— Второй секретарь, — Зилур склонил голову в любезном, но не слишком почтительном поклоне.
Шивокс сделал вид, что не заметил его присутствия.
— Чем могу быть полезен вам, Чаумелль? — спросил он у Ренилла.
— Я привел к вам умури, — пояснил Ренилл, — поскольку полагал, что вам следует познакомиться с будущим директором первой народной школы Авескии, которую вы так стремитесь основать и добиться для нее государственной дотации.
— Я так стремлюсь?.. Какая школа? Что вы несете?
— Прошу прощения. Я забегаю вперед, это лишь один из моих многочисленных недостатков. — Ренилл поклонился. Из внутреннего кармана его сюртука появился бумажный конверт, который он аккуратно положил на стол начальника. — Вот. Черновой набросок вашего проекта. Вы можете прочитать сразу. Окончательный вариант будет доставлен через пару дней, но все подробности вы найдете и в черновике.
— Это что, розыгрыш? — Шивокс ткнул пальцем в пакет.
— Это предложение об организации дотируемой государством народной школы, — терпеливо повторил Ренилл. — Разумеется, первой, но не последней. Умури Зилур, в качестве будущего директора, составил программу и подобрал преподавателей. В школу будут на равных правах приниматься одаренные дети обоих полов, причем в общежитии предусматривается изолированное отделение для учащихся Безымянных.
— Полная чепуха! — Шивокс отодвинул от себя пакет.
— Отнюдь, второй секретарь, — серьезно заметил Зилур. — Среди молодых Безымянных многие одарены быстрым разумом. Я согласен обучать этих молодых людей, и уверен, что найдутся и другие преподаватели, которые согласятся заниматься с ними.
Шивокс по-прежнему не замечал присутствия авескийца.
— И не думайте, — добавил Ренилл, — что среди Безымянных не найдется желающих учиться. Я знаю одного юношу, живущего здесь же, в ЗуЛайсе, чью кандидатуру охотно поддержу и я сам. Толковый, храбрый, решительный подросток, готовый на все, чтобы научиться читать.
— Воздушный замок, достойный стать мечтой четырнадцатилетней девочки, — буркнул Шивокс.
— Ну конечно! И подумать только, что эта мечта осуществится! — подхватил Ренилл. — Вас, конечно, тревожат неизбежные расходы, и это вполне понятно. Одно строительство школьного здания обошлось бы в сотни тысяч новых рекко, однако я предлагаю сравнительно экономичный вариант. Новая школа разместится в здании дворца УудПрай. Я счастлив уведомить вас, что гочанна Джатонди согласилась уступить семейную собственность за ее номинальную цену.
— Очень мило с ее стороны. — Шивокс не давал себе труда скрывать скуку.
— Наибольших расходов, — продолжал Ренилл, — потребует очистка и реставрация дворца. Нужна значительная сумма, однако она составит лишь малую долю того, что ушло бы на строительство нового здания. К счастью для всех заинтересованных сторон, влияние второго секретаря на протектора обеспечивает согласие последнего на выделение необходимых фондов.
— Чаумелль, я всегда считал вас несколько неуравновешенным. Вероятно, влияние смешанной крови на мыслительную деятельность. Разумеется, это не ваша вина…— Шивокс озабоченно насупился. — Но тут уже речь идет не о недостатках характера. Вы явно не в своем уме. Я настоятельнейшим образом советую вам обратиться к врачу. И лучше поторопитесь, пока окружающие не сочли своим долгом сделать это за вас.
— Благодарю за заботу и добрый совет. А вот мой ответ. — Запустив пальцы в карман, Ренилл извлек на свет второй документ и положил его на стол.
— Что еще? — не дожидаясь ответа, Шивокс развернул бумагу и прочел. Его лицо застыло.
— Сообщение от коммерческого предприятия «Торговый дом Зукве» в Ширине. Представитель Зукве гарантирует второму секретарю Шивоксу вознаграждение в двести пятьдесят новых рекко за доставку им «Тысячелетнего Автоматона», в настоящее время украшающего дворец УудПрай, где он и простоял последние пятьсот лет.
— Разве я отвечаю за дикие идеи этих торговцев? — Румянец Шивокса куда-то подавался.
— Смею думать, что отвечаете, поскольку данное обещание является ответом на ваше письмо, и выражает согласие на ваше предложение, содержание которого здесь изложено достаточно ясно.
— И где теперь ваша ясность?! — Шивокс разорвал бумагу пополам.
— Ну-ну, — Ренилл даже не взглянул на белые обрывки. — Вы же знаете…
Шивокс замер в своем кресле.
— Припоминаете содержимое своего портмоне?
— Выкраденного…
— Случайно попавшего мне в руки в день вашего ранения.
— Украденного. Я всегда знал, что вы вор! Только подонок станет шарить в карманах раненого!
— Вы считаете себя жертвой несправедливости?
— Не желаю обсуждать с вами эту тему. Бесполезно говорить с вами о чести, это понятие вам недоступно.
— Может быть и нет, зато мне вполне доступны другие понятия. В моих руках полтора десятка писем от торговых предприятий Ширина и других городов. Содержание несколько различается, но основная идея предельно ясна. Вы намеревались в ближайшие месяцы наложить руки на сокровища УудПрая, продать их и положить прибыль в собственный карман — а прибыль, вероятно, превосходит десять миллионов новых рекко. Малая доля их настоящей цены, но, согласитесь, все равно впечатляет.
— В этих документах нет никаких доказательств того, что я собирался присвоить доходы, — медленно выговорил. Шивокс. — Как это похоже на вас — подозревать худшее. Не найдется ли у вас чего-либо, напоминающего письменное распоряжение перевести деньги на мой счет? Думаю, нет.
— Прекрасно! И что же вы собирались делать с этими деньгами?
— Что же еще, как не передать их правительству Вонара? Но эту тему я также не намерен обсуждать с вами.
— Вы предпочитаете обсудить ее с во Труниром?
— Время протектора слишком ценно, чтобы тратить его на подобные мелочи.
— Десять миллионов новых рекко не кажутся мне  мелкой суммой… Однако есть одна трудность. Помнится, Мандиджуурское Соглашение запрещает вонарцам распоряжаться собственностью авескийцев.
— В самом деле? Предположим. Но можно ли считать дворец УудПрай частной собственностью? Разве он не принадлежит Кандерулезскому гочаллату? Учитывая недавнюю смерть наследственной гочаллы и текущие дебаты по поводу уместности, в эти тревожные времена, дальнейшего сохранения наследственных титулов, законный статус сокровищ УудПрая кажется весьма сомнительным.
— Этот человек режет логику как грибы. — Зилур от души развлекался.
— Возможно и так. Я бы сказал, то обстоятельство, что ваши предложения разосланы задолго до смерти гочаллы Ксандуниссы, заставляет усомниться в чистоте ваших намерений, но ведь я не юрист, — задумчиво рассуждал Ренилл. Его непосредственный начальник молчал, уставившись на разбросанные по столу обрывки бумаги, так что он добавил: — Во Трунир, просмотрев остальную переписку, вынесет собственное суждение.
— Протектор сейчас завален работой, — наконец обрел Дар речи Шивокс. Он был по-прежнему бледен до синевы; но выражение лица приняло снисходительно терпеливый оттенок. — Не следует отнимать его время мелочными дрязгами, с помощью которых вы совершенно напрасно пытаетесь принудить меня согласиться на ваше предложение, при иных обстоятельствах достойное внимания. Учреждение народной школы — серьезный проект, вне всякого сомнения, стоящий затраченных на него денег. Я поддерживаю его.
— Рад слышать. Через пару дней я представлю свое предложение во Труниру. При вашей поддержке, в его согласии можно не сомневаться.
— Разумеется, так будет лучше всего. А теперь, когда мы достигли взаимопонимания, вы, конечно, возвратите мне мое имущество.
— Вы имеете в виду переписку? Думаю, я не перенесу расставания с ней, — возразил Ренилл.
— Послушайте, это нелепо! Вы получите свою школу в УудПрае. Я дал вам слово!
— Я на него полагаюсь.
— Так верните то, что принадлежит мне! Разве мы не джентльмены?
— Один из нас — несомненно.
— А! Я и не ожидал от вас ничего иного, — пренебрежительно произнес Шивокс. — Дерзкий, блистательный во Чаумелль. Как он изобретателен! Как оригинально мыслит! Однако как бы наш ослепительный гений не обнаружил в скором будущем, что и у него есть слабое место.
— Меня раздражают расплывчатые намеки, Шивокс.
— Никаких намеков. Я всего лишь высказал предположение.
— В таком случае…
Зилур тронул ученика за плечо.
— Хватит, Рен. Мы получили то, за чем пришли. Это была весьма поучительная и увлекательная беседа, но все хорошее должно когда-нибудь закончиться.
Ренилл кивнул, и они оба покинули кабинет.

Через три дня Ренилл а вызвали к во Труниру. Он застал протектора за столом, заваленным грудой бумаг; немного больше седины в волосах, немного более, чем обычно, усталое и раздраженное лицо, однако в целом можно было сказать, что недавние события почти не изменили главу ведомства.
— Садитесь, Чаумелль.
Протектор закурил. Сложные манипуляции с трубкой выдавали несвойственное ему беспокойство. Он тщательно примял табак в чашечке и наконец поднял взгляд на своего подчиненного: — Не будем тянуть время. Вы знаете, зачем я вас вызвал?
— Полагаю, протектор, что по поводу моего предложения об учреждении авескийской школы в УудПрае. Что-то в моем проекте требует разъяснений или дополнительных обоснований?
— Ничуть. Совершенно ясный и прекрасно обоснованный проект. Отличная работа.
— Благодарю вас, сэр.
— Шивокс тоже так считает. Вам должно быть лестно заметить, как быстро он вынес положительное решение. И даже предложил доступные источники финансирования. Я не припомню, чтобы он прежде поддерживал какую-либо идею с таким искренним энтузиазмом.
— Счастлив слышать это, сэр.
— Думаю, вы можете не сомневаться, что ваш проект пройдет. Меня это радует. Думаю, бедняжка гочалла была бы довольна. Помните, сколько шума она поднимала из-за своего разваливающегося дворца?
— Вам она была по душе, не так ли?
— Редкая женщина! Она не была нам другом, но, в конце концов, ведь она приказала своим подданным сложить оружие. За это мы перед ней в долгу.
Во Трунир задумался.
Неуютная пауза затянулась, и Ренилл, встревоженный и недоумевающий, наконец нарушил молчание:
— Что вы думаете по поводу выделения средств на исследование феномена, сопровождавшего гибель ДжиПайндру?
— Мое мнение вам известно. Ученые чудаки, занимающиеся грозами, атмосферными явлениями и сейсмическими возмущениями, будут в восторге, но кто им заплатит? Мы, окруженные руинами Малого Ширина и все еще неспокойной ЗуЛайсой, не можем позволить себе роскошь потворствовать удовлетворению академического любопытства.
— Это ни в коем случае не роскошь, протектор. Эта так называемая гроза в действительности…
— Увольте. Мы обсуждали этот вопрос по меньшей мере дважды. Ваши взгляды мне известны, и иногда я начинаю думать, что вы так же внушаемы, как и эти желтые. О, люди… —У во Трунира побелели ноздри. — Вы слышали, что наплели их фанатики? Настоящая опера «Сумерки Богов»!
— На мой взгляд, непростительно…
— Непростительно разбазаривать наши жалкие фонды на маловажный предмет. Поймите, я разделяю ваше любопытство. Той ночью мы наблюдали поразительное небесное явление. Может быть, позже, когда мы будем свободнее в средствах…
— Когда Врата окончательно закроются и пройдут годы… Неужели вы не понимаете…
— Врата! Каково выражение! Будьте благоразумны и следите за своим языком. Для вашего же блага.
— Благоразумным? Разумеется! Давайте будем благоразумны. Разум подсказывает необходимость внимательного изучения материальных свидетельств, не так ли? Исследование пыли ДжиПайндру…
— Выбросьте пыль из головы, Чаумелль. Это уже не ваша забота.
— Это забота…
— Я вызвал вас не затем, чтобы рассуждать о какой-то пыли, развалинах храмов или капризах богов.
— Так зачем же?
Последовала вторая неловкая пауза, затем протектор неохотно проворчал:
— Вопрос, который я вынужден поднять, касается достаточно личных вещей.
Ренилл заподозрил, что эта фраза была отрепетирована заранее. Он ждал продолжения.
— Я имею в виду вашу открытую связь с гочанной Джатонди, Чаумелль.
— Мы помолвлены, протектор.
— Прекрасно. Вы помолвлены. Тем хуже. — Не дождавшись ответа подчиненного, во Трунир, преодолевая неловкость, продолжал: — Нет нужды указывать вам на неуместность такого союза. Обратите внимание, у меня лично нет никаких возражений. Я знаком с гочанной и нахожу эту девушку достойной восхищения. По моему мнению, вы оба можете делать что вам угодно, но приходится учитывать и мнения других, которые находят такой брак возмутительным… отвратительным и противоестественным. Признаюсь вам, я засыпан жалобами и требованиями принять решительные меры.
— Догадываюсь, откуда они исходят.
— Из самых различных источников. Кажется, вы не понимаете, насколько больное место задели. Многие из нас считают смешанный брак едва ли не скотством.
— Это довольно мерзкая точка зрения, протектор.
— Согласен. Но она существует. Взгляните в лицо фактам. В нашем положении связь с туземными женщинами практически неизбежна. Я не говорю, что они желательны, но мы всего лишь смертные люди со всеми их слабостями, и такие вещи случаются. И, вероятно, в том нет большого вреда, при условии, что все происходит в границах пристойности. Уединенный домик для женщины… незаметные визиты… без открытого нарушения приличий.
— Мы с гочанной собираемся пожениться через три недели. — Ренилл был вне себя от ярости, но лицо его оставалось неподвижным.
— В таком случае боюсь, что вы не можете больше представлять интересы Вонара здесь, в Кандеруле. Видите ли, ваш поступок отразится на всей Авескийской гражданской службе. Слишком многие сочтут, что вы опозорили всех нас.
— Понимаю, — холодно ответил Ренилл. — И конечно, не имеет никакого значения, что женщина, о которой идет речь, принадлежит к царствующему дому и проявляет безмерную снисходительность, соглашаясь принять меня как своего супруга. Что она хотя и некоронованная, но новая гочалла Кандерула.
— Молодая леди может считать себя таковой… — протектор с необъяснимым интересом смотрел в окно. — Надо сказать, насколько мне известно, конгресс в Ширине готов объявить Кандерул Вонарской территорией. Как только это решение будет ратифицировано и местное самоуправление официально отменено, леди потеряет свой титул. Ей, разумеется, будет предложено щедрое возмещение. И несомненно, ей будет позволено сохранить часть собственности и земельных владений.
— Позволено? Вонарский конгресс не имеет права…
— И вы, конечно, сознаете вытекающие отсюда политические проблемы: конфликт интересов, разделение власти… Весьма щекотливое положение. И вы не можете не понимать, почему сейчас брак и даже открытая связь вонарского чиновника с авескийской женщиной — в особенности с этой  женщиной — совершенно неприемлемы. Поверьте, Чаумелль, мне очень неприятно ставить вас в такое положение, особенно в свете ваших выдающихся заслуг во время осады. Однако бывают такие обстоятельства, когда вонарец должен забыть личные предпочтения. Я понимаю, какой жертвы требует от вас долг, и охотно предоставлю вам неограниченное время для принятия решения…
Ренилл встал.
— Я уже решил, — сказал он.

Проливной дождь ненадолго перестал. Ренилл опустил зонт и увидел в нескольких шагах от себя Джатонди, которая тоже складывала свой зонтик. Трудно было не заметить ее грациозную фигурку, одетую в платье лилового цвета — цвета траура у авескийцев. Девушка ожидала его под аркой Сумеречных Врат. Высокие подошвы сандалий поднимали ее над уличной грязью, а в руках она держала ковровый саквояжик, с которым последнее время по известным ей одной причинам почти не расставалась.
Они встретились, обнялись и поцеловались под аркой.
— Я потерял работу, — объявил Ренилл.
— Не может быть! Что случилось?
— Пройдемся, я тебе расскажу.
— Куда?
— Сюда.
Ренилл вывел девушку из Малого Ширина в настоящую ЗуЛайсу. Они остановились купить юкки у встречного разносчика и на ходу жевали сладкую пасту с зернышками орехов, вероятно, грязную, как сточная канава, и тем не менее восхитительную.
Между тем Ренилл изложил девушке тактично отредактированную версию своих бесед с Шивоксом и во Труниром.
— Вот и все, — заключил он. — Теперь у меня ни заработка, ни службы, ни перспектив в Авескии.
— Ты сожалеешь? — спросила Джатонди осторожно-равнодушным тоном.
— А как ты думаешь?
— Еще есть время передумать.
— Время есть. Желания нет.
— Тогда тебе, наверное, придется уехать из Авескии.
— Похоже на то.
— Тебе не хочется уезжать…
— По многим причинам. В мире нет места, подобного Авескии. Здесь я оставлю часть себя. А еще я не могу решиться просить тебя уехать со мной. Смею ли я просить тебя оставить свой дом, свой народ и отказаться от титула гочаллы? Если ты откажешься ехать, я тоже останусь.
— Чтобы как-нибудь убивать пустые дни?
— Ты меня недооцениваешь. Я сумею найти себе занятие.
— Конечно, сумеешь. Но не нужно ничего искать, Ренилл. Конечно, я поеду с тобой.
— Но твой дом, твой народ…
— Они больше не мои. УудПрай спасен, я рада и за маму, и за себя. Если бы только быть уверенной, что эти вонарские стервятники продолжат реставрацию, когда рядом не будет тебя, чтобы пощелкивать кнутом…
— Не беспокойся. Все письма второго секретаря Шивокса я передал Зилуру. Он сумеет щелкать кнутом не хуже меня.
— Превосходно. Что до титула, я его уже потеряла. А народ? Народ, по правде сказать, сочтет меня законной собственностью НирДхара Дархальского. — Заметив недоумение Ренилла, Джатонди пояснила: — Еще до моего побега из УудПрая мать написала гочаллону письмо, в котором официально передавала ему свои родительские полномочия, то есть полную власть на меня и все мое имущество. Пока я живу в Авескии, все мое состояние принадлежит НирДхару, вплоть до трона слоновой кости. Так что, видишь — не ты лишил меня дома.
— Бедная твоя мать. Должно быть, она пожалела об этом.
— Да, — тихо согласилась Джатонди. — Думаю, пожалела. Но не будем говорить о том, о чем лучше забыть. Поговорим о будущем. Куда мы отправимся?
— Куда угодно. Как насчет Вонара?
— Нет! Только не туда!
— Тогда Ниронс? Нидрун? Ланти Ума?
— Ланти Ума, — задумчиво повторила Джатонди. — Солнце, каналы, волшебные дворцы? Да, туда бы я поехала.
— Значит, едем в Ланти Уму. Жить придется скромно, но бедствовать не будем. Родители кое-что мне оставили…
— Ренилл, мы отлично проживем. Смотри! — Она приоткрыла саквояж, позволив ему бросить взгляд на радужно сверкавшее содержимое.
— Что это? — Ренилл опомнился и закрыл рот.
— Лучшие мамины драгоценности. — Джатонди захлопнула саквояж. — Паро принес их мне по ее приказу. В награду я, конечно, освободила его.
— Паро принес? Как это он не сбежал со всем богатством?!
— Какая странная мысль. Все-таки ты настоящий  вонарец!
— И ты разгуливаешь по улицам с сокровищем в мешочке?
— Ну не оставлять же их дома без присмотра?
Ренилл беспомощно кивнул.
Они проходили по улице, застроенной солидными каменными домами, какие любили строить богатые местные купцы. Вдали негромко пророкотал гром, снова хлынул дождь, но широкий зонт Ренилла укрыл их обоих. Мир вокруг был серым и насквозь промокшим.
— Не самая счастливая концовка для этой истории, — заметил Ренилл. — Мы с тобой изгнаны из Кандерула, а страна остается под игом иноземцев.
— Сегодня — пожалуй, — признала Джатонди. Ее взгляд упал на дверь ближайшего дома, где рабочий, стоя на приставной лесенке и не обращая внимания на дождь, сбивал зубилом вырезанную над притолокой уштру. Обломки символа торжествующей покорности уныло тонули в грязи на мостовой. — Но завтра — кто знает?..

Словарь Авескийских Слов и Выражений

Аон — бог-Отец
бхийас ксунеш — «Драгоценный губитель», ядовитая многоножка
ВайПрадхи — служители Аона, также называются «Сыны Отца»
вивура — ядовитая крылатая ящерица
вивури — жрец-убийца
Восславление — камера в храме Аона-Отца
гочалла — правительница
гочаллат — княжество
гочаллир — дворцовая стража
гочаллон — правитель
гочанна — принцесса
дарли — шлем
ДжиПайндру — Крепость Богов, храм Аона-Отца
зуфур — пояс
Избранные, Блаженные Сосуды — женщины, предназначеные богу Аону
Исток, Предел — имена Аона-Отца
йахдини — водное животное
йиштра — нож
касты: Лучезарные, Крылатые, Отступающие, Поток, Безымянные (не принадлежащие к касте)
кули — чернорабочий
лурулеанни — цветущий куст
Мудрость — место хранения свитков в ДжиПайндру
мутизи — площадный маг
нибхой — слуга-опахальщик
Обновление — ритуал в храме Аона-Отца
Собрание — зал в ДжиПайндру, где происходит Обновление
умури — духовный учитель
уштра — амулет в форме треножника, символ покорности и бога Аона
фози — повозка
хидри — насекомые по типу светлячков
хидриши — свет хидри
цинну — денежная единица
чахсу — няня
чурдишу —  древний язык
юкки — лакомство, сладкая паста с орехами